Анатолий Федорович Дроздов 
Месть колдуна

Аннотация

Власть человека не любит. И это чувство взаимно.

Анатолий Дроздов
Месть колдуна

Все персонажи этой повести вымышлены, все совпадения – случайны.
Автор

1.

– Имя?
– Валентина.
– Отчество?
– Аркадьевна. Фамилия – Воробьева…
– Фамилия не нужна. Только имена: ваше и родителей. Точная дата рождения?
– Пятое апреля тысяча девятьсот семьдесят…
Овен. Бедная ты моя овечка. Пожелтевший синяк под правым глазом, старательно замазанный крем-пудрой, но все равно заметный. Били левой. Обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки – муж постарался. Дальше можно не спрашивать, но ритуал надо соблюсти…
– Покажите, пожалуйста, ваши ладони. Вот сюда, на стол.
Что и следовало ожидать. Умница; наверное, круглой отличницей в школе была. Потом, конечно, институт – филфак или библиотечный. Здоровье от природы железное, хотя семейная жизнь его подкосила. Ничего, ты у нас всех врагов переживешь. На сексуальные удовольствия не падкая – чем же он привязал тебя этот задира-воробей, хлестко бьющий левой? Он еще не подозревает, пернатый, с кем связался – воля у этой бедной овечки железная. Просто растерялась поначалу. А решение уже принято – пришла за подтверждением. Ну и подруги, конечно, напели: "Валька, тебя точно сглазили или порчу наслали – ты такая красивая, умная, муж-красавец (обязательно красавец, такая за урода не пойдет), а сплошные нелады в семье…" Решила проконсультироваться на всякий случай – вдруг не придется делать то, что делать не хочется. Менять наладившийся ритм жизни, привычную обстановку, бросаться в неизвестное – кто это любит? Придется, девочка, – счастье на блюдечке никому в этом мире не подносят…
– Станьте, пожалуйста, к стене, руки по швам и закройте глаза. Молчите.
Действительно, красавица. Фигура точеная, а лицо даже этот старый синяк не портит. Черты тонкие, но без резких линий – мягкость и одухотворенность. Такие лица только у женщин этой страны. Она и в семьдесят будет красавицей. Если бы не твое прохладное от природы отношение к сексу, так просто я тебя отсюда не выпустил. Но ты же у нас женщина строгих нравов, тебе нужен муж и семья, а мы этого уже нахлебались… Одета со вкусом и во все дорогое – Воробей твой, видно, при деньгах, вот за что держишься. Ничего, при разводе ты его ощиплешь…
Закачалась. Быстро. И амплитуда маятника – ох и замордовал он тебя…
– Мне так еще долго?! Вот и характер прорезался. Давно пора. Но ты у меня постоишь – на мужа так надо было! Сразу. А не по бабкам бегать, порчу искать…
– Вам велено было молчать! Я скажу, когда придет время!
Резковато, пожалуй. Но иначе нельзя – такие ценят силу. Пусть постоит, пока с карточкой не закончу. Отвык я от писанины, плохо без Ани. Но и работать ей сегодня нельзя: когда у мага и чародея помощница с разбитым лицом, клиенты станут убегать. Какой ты кудесник, если у себя порядок не можешь навести…
– Пожалуйста, присаживайтесь.
Все, девочка, сейчас я тебя огорошу. Постановка диагноза – это мы умеем. Этим и живем.
– Слушайте меня Валентина, дочь Аркадия. Никакой порчи у вас нет.
Лицо вытянулось. Подожди, это только начало.
– Вам говорили, что есть? Не так ли? И сколько денег вы уже отнесли бабкам?
– Пятьсот долларов.
Заметь, ты мне не рассказывала, как по бабкам бегала. Первый мячик в нашу корзинку. Пока это пролетело мимо, но потом вспомнишь.
– Можете пойти и забрать деньги обратно – вас просто дурили.
Никуда ты, конечно, не пойдешь – кто любит в собственной дурости признаваться? Но о деньгах – это к месту. Пусть оценит, сколько я ей на будущее сэкономил. И скромный размер моего гонорара.
– Теперь дальше. Ваши боли в желудке – всего лишь гастрит на нервной почве, пройдет, как только решите свои семейные дела. (Ага, забирает, ты ведь мне о своем желудке – ни словечка. Ничего, сейчас добавим.) Что касается внематочной беременности, то и она следствие тяжелого стресса – вы не хотели этого ребенка. Операцию вы перенесли хорошо, но впредь будьте осторожны – у вас осталась только одна труба. Поэтому принимайте решение о следующей беременности, только когда в семье будет все хорошо. Не волнуйтесь, вы сможете родить второго. И третьего – если захотите…
Все. Милый Наум Львович, каждый раз, когда я вижу такие глаза у моих клиенток, мне хочется скакать на одной ножке и целовать ваши пухлые руки врача Божьей милостью. Жаль, что целовать можно только холодный медальон гранитного памятника загородного кладбища, где уже двадцать лет лежит под черной плитой доктор медицинских наук, изобретатель оставшейся невостребованной в советской стране методики экспресс-диагностики болезней по линиям рук. Тогда это считали шарлатанством. Простите, Наум Львович, что я это востребовал и в сугубо корыстных целях. Вашу долю отдам цветами…
– Теперь о главном. Разводитесь – и немедленно. Не тяните – само не рассосется. Делайте свою жизнь сами. Ко мне и бабкам больше не ходите – пустая трата времени и денег. Вот сейчас я коснусь вашей руки, и с этого момента все у вас будет хорошо.
Дернулась – энергетический поток прошел. Все, девочка.
– Пожалуйста, ваше пожертвование. По доброй воле жертвуете? Тогда распишитесь здесь. Все, идите с миром. Бог вам навстречу.
Теперь быстро ее за дверь. Расслабилась, поплыла, если сейчас не уйдет, потом не выгонишь. Ей сейчас хочется слушать и слушать, а нам рассказывать не с руки. Люди за дверью ждут. Ты у нас умница, сама все додумаешь…
В коридоре – человек восемь. Кто-то опять всю семью притащил, а кто-то на всякий случай пришел пораньше. Наши люди. Сколько раз пытался наладить прием, чтобы не стояли в коридоре, – бесполезно. Что ж, хочется стоять – стойте…
– Кто на десять тридцать? Заходите…

* * *

До обеда я принял шестерых, а после одинокого чаепития с холодными бутербродами – еще столько же. Несколько записавшихся на прием с сугубо личными проблемами, пришли семьями. Такое происходило постоянно: на прием шел наш человек, норовивший за один гонорар получить благо на всех. Когда-то я шел на поводу у таких жлобов, но вскоре мне надоело. Получить счастье на всех за одни деньги больше не удавалось. Нет, я не выставлял родственников за дверь; они просто сидели и слушали диагноз своего отца, сына, или невестки. Нередко жлобы после этого выходили из кабинета красными и мокрыми – но ведь я не заставлял их тащить на сеанс откровения родню! А времени на прием остальных членов семьи у меня не оставалось – в коридоре ждал человек, записавшийся заранее…
Аня поработала хорошо: из двенадцати, записавшихся на прием, только двое были "чужие". В начале моей карьеры знахаря-парапсихолога случайных гостей набиралось с половину. Кто-то запросто забегал поболтать на интересную тему, кто-то искал чудесного исцеления от неизлечимой болезни, а какое-то время меня просто одолели психи – наверное, добрая треть амбулаторных пациентов городского психдиспансера прошла через этот кабинет. Тогдашняя моя помощница не умела даже толком говорить по телефону, не то чтобы распознать в звонившем дурака и не записывать его на прием. Аня научилась работать с моей специфической клиентурой практически мгновенно, и отшивала "чужих" вежливо, но жестко. Она быстро сообразила, что от этого зависит ее зарплата – я платил ей десять процентов с каждого пожертвования, а с тех, кто пришел не по адресу, я принципиально денег не брал. Когда, благодаря ее расторопности, мои доходы резко возросли, я накинул ей еще пять процентов – теперь она зарабатывала как министр краевого правительства. Получив прибавку, она сдержанно меня поблагодарила, но по сверкнувшему в ее глазах огоньку, я понял: по доброй воле она от меня никуда не уйдет…
Смешно сказать, но я подобрал ее на улице. Она сидела, зареванная, на холодной скамье пустынного вечернего сквера, а я достаточно пожил на свете, чтобы с первого взгляда распознать настоящее горе. Выяснилось, что днем прямо в квартире умерла ее мать, и семнадцатилетняя дочь не знает, что теперь делать. Потому что родственников рядом нет, друзей – тоже, а домой идти она боится. Я – знал, что делают в таких ситуациях, деньги у меня были – организовать похороны быстро и толково труда не составило. Опыт имелся – за полгода до этой встречи я похоронил Люсю…
В благодарность она рассказала мне историю своей жизни. Ничего интересного я не услышал: сгинувший в неведомых далях повеса-отец, спившаяся мать, регулярно менявшая случайных сожителей. Один из них изнасиловал Аню, когда ей было тринадцать, а узнавший про это старший брат, суровый пятнадцатилетний подросток, уже начавший выпивать, но нежно любивший младшую сестренку, вечером хладнокровно задушил храпевшего на кровати пьяного насильника куском бельевой веревки. Брат пошел в тюрьму, поэтому на похоронах матери его не было. Он вернулся неделю назад, и все эти дни отмечал радостное событие с компанией таких же орлов, синих от наколок и водки. А когда Аня решилась, наконец, выговорить ему, он воткнул ее лицом в стену – за годы отсидки его нежность к сестре как-то растаяла…
Вчера мне пришлось временно разместить помощницу у себя и строго-настрого запретить ей появляться со своими отметинами в офисе. Но Ане не сиделось: в обед она позвонила и предложила привезти мне горячий суп в термосе. Я велел ей оставаться дома. Не только из-за отметин на лице. В последнее время мне не нравились взгляды, украдкой брошенные в мою сторону, и особый тон голоса в наших беседах без пациентов. Я, конечно, неисправимый бабник, но не настолько, чтобы крутить роман с девочкой – ровесницей моего Кости, тем более зависимой от меня по службе…
Я пересчитал выручку. Неплохо – в обычные дни на мою долю приходится вдвое меньше. Работаю я не более 15 дней в месяц – обеспечить больший поток страждущих не удается даже Ане. По меркам нашего края я богач, но тысяча-полторы долларов в месяц – слишком мало для человека, чей сын учится в университете славного города Вены, а папа не только содержит студента, но и частично оплачивает учебу. Слава Богу, что Бог послал мне умного и скромного сына, который отцовские евро тратит только на еду, одежду и учебники. На девочек и выпивку не остается…
Итак. Это – доля Ани, а эти – ежедневная плата за офис. Остальное причитается мне. Государству я не плачу. Даже в этой стране пожертвования не облагаются налогами. Моя общественная организация "Горний свет", призванная нести духовное здоровье в массы (о чем не подозревают даже ее учредители, поставившие свои подписи под документами из дружеского участия), живет исключительно на пожертвования. Скромно, но скромность в этой стране сегодня высшая добродетель…
В дверь постучали: тихо, но решительно. Я сунул деньги в карман пиджака и нехотя пошел открывать…
– Извините, я ненадолго. Честное слово.
Я не люблю незваных гостей. Тем более, когда они приходят после тяжелого рабочего дня. И когда в их глазах такой странный отсвет – помесь тревоги и металла. Женских глазах.
– Простите, я знаю, что у вас закончен прием, и что вы устали. Мне ваша помощница сказала, что после шести вы никого не принимаете. Но я вас очень прошу…
Неуловимым движением она извлекла из сумочки пятидесятидолларовую купюру. Я молча посторонился. Я действительно не принимаю без предварительной записи и после шести. Но когда у человека такие весомые аргументы… Причем, полностью мои – с клиентов, приходящих без записи, Ане не ничего не причитается.
Видимо, и посетительница кое-что поняла. Уже совсем уверенно прошла к столу, села напротив и без долгих разговоров выложила на стол руки ладонями вверх.
– Мне сказали, что вы здорово умеете читать по рукам. Я хочу знать, что меня ждет.
– Тогда вам нужно к цыганке.
Деньги я уважаю, но репутация стоит дороже. Не хватало еще, чтобы ко мне повадились гадать.
– Я вас очень прошу. Мне нужно, поверьте. Очень…
Что-то очень жалкое, так не вязавшееся с обликом этой женщины, прозвенело в ее голосе. Несколько мгновений я смотрел на нее в упор. Ничем не примечательное лицо, на вид лет тридцать, невысокая, худощавая. На улице не заметил бы. И все-таки она странная. Ладно, не бывает правил без исключений…
Линии и знаки у нее тоже были странные. С минуту я сосредоточенно разглядывал ее ладони, силясь понять это необычное сочетание. Ни одна известная мне болезней не могла повлечь такие операции. И в таком количестве. И в таких местах… Я машинально взял ее ладони в свои – ближе к глазам. И вздрогнул – пальцы нащупали очень странные для женских рук мозоли. Хорошо знакомые бывшему старшему лейтенанту десантно-штурмового батальона…
– Что это было? Осколки, пулевые ранения? Вот здесь, здесь, здесь… – я довольно бесцеремонно тыкал пальцем в ее прикрытое свитером тело. – Почему так много и сразу?
– И пули, и осколки, – ответила она тихо, отводя глаза в сторону. – Сначала – очередь, а потом граната из подствольника… А мне о вас правду сказали, – она встрепенулась, и взгляд ее стал жестким: – Но я пришла спросить вас о будущем, а не о прошлом.
Я не люблю, когда со мною говорят таким тоном. В моем офисе. И когда это женщина, руки которой так хорошо знают оружие.
– Скольких вы застрелили? Пятнадцать? Двадцать?..
В глазах ее плескался ужас.
– Я жду.
– Двадцать шесть…
Это прозвучало чуть слышно.
– Хорошо платили?
Она кивнула. Говорить, было видно, не могла. А я не хотел спрашивать. И так было ясно, где хорошо платили снайперу, а заодно стреляли в него из автомата и подствольного гранатомета. На той войне мог быть и мой Костик, случись ему родиться от другого отца. Он мог быть среди этих двадцати шести…
– Что вы хотите от меня услышать?
– Про будущее, – она не поднимала глаз. – В последнее время что-то предчувствие дурное. И сны всякие…
Я еще раз бросил взгляд на ее ладони. Обычно я не говорю людям правды, когда ее лучше не говорить. Даже в самом точном прогнозе возможна ошибка, а кодировать без нужды человека на беду – не тот грех, который я готов взять на душу. Но сейчас…
– Сколько вам лет? Точно, пожалуйста.
– Тридцать два.
– Давно исполнилось? – Почти полгода назад.
– Тогда вам лучше лечь на дно. Если возможно, вообще не выходить из дому. Никаких контактов, контрактов, деловых встреч и поездок – даже за очень большие деньги. Если хотите жить…
– Меня убьют? – она смотрела на меня твердо и осмысленно.
Даже неприятным мне людям я не хочу говорить тяжкое. Человеку нужен хотя бы лучик надежды. Надеяться надо до последней минуты…
– Могут. Если ввяжетесь в новое дело.
– А если заставят?
– Трудно заставить человека убивать…
– Это, когда у него никого нет. А если – ребенок? И мать-инвалид?..
Не надо меня уговаривать. Не надо. У миллионов людей – дети, а у многих тысяч – матери-инвалиды. Но далеко не все берут в руки снайперскую винтовку и едут убивать чужих детей ради счастья своего единственного…
– Я все сказал.
– Возьмите! – она выложила на стол купюру.
Я покачал головой.
– Пожалуйста! Я очень прошу. Это не те деньги…
Я понял, что она сейчас заплачет. И молча сунул банкноту в карман.
– До свидания. Вы мне очень помогли.
Я не ответил. Некоторое время она нерешительно топталась у порога, но, так и не дождавшись слов прощания, тихо скользнула за дверь. Жизнь научила меня быть дипломатом. Но есть вещи, которые выше моих представлений о вежливости. Я не различаю убийц по полу.
Легкие шаги затихли в коридоре. Я сел и машинально поскреб в кармане. Там было пусто – курить я бросил полгода назад. Лучше бы не бросал…

2.

Тихий, протяжный свист, ослабленный дверью, нежно прошелестел в отдалении, затем мягко, но требовательно заиграл зуммер совсем рядом. Сработали оба параллельных аппарата – в спальне и прихожей. Через секунду равнодушный механический голос телефона в прихожей назвал комбинацию цифр – кто-то далекий посягал на мой вечерний отдых.
Номер, мигавший на табло аппарата, ничего не говорил. Несколько мгновений я рассеянно смотрел на красные цифры, решая: поднять трубку или оставить неизвестного абонента в разочаровании. Давно миновали времена, когда я коршуном кидался к телефону, не задумываясь, дурную или добрую весть несет мне звонок. Опыт работы свободно практикующим знахарем научил меня осторожно относиться к вечерним звонкам. Когда половина шизиков города виснет на твоей линии, чтобы рассказать об очередном покушении на их драгоценную жизнь, надо обладать большим запасом душевного здоровья, дабы самому не съехать с фазы. Теперешнего номера моего домашнего телефона нет ни в одной справочной службе города и ни в одной открытой базе данных. Это стоит денег, но душевное спокойствие дороже. Но все равно моя клиентура всеми правдами и неправдами узнает желанную комбинацию цифр, поэтому я регулярно ее меняю. Стоит недорого…
Зуммер аппарата вновь сыграл знакомую мелодию, и равнодушный цифровой голос еще раз повторил цифры. Хитрый аппарат, созданный нашими людьми и, естественно, собранный ими же в каком-то подвале, честно отрабатывал уплаченные за него деньги. Последний раз я сменил номер месяц назад, вряд ли кто-то из моих беспокойных клиентов успел его узнать…
– Алло, алло…
Женский голос в наушнике был определенно знаком. Что-то давнее и не омраченное дурными воспоминаниями…
– Слушаю.
– Владик, ты?
Действительно из давнего прошлого. Я уже год, как не Владик, но женщина на другом конце линии этого не знала. Ладно…
– Да.
– Не узнаешь?
Ну конечно! Только женщина, возникнув из прошлого через год с лишним, может задать такой вопрос. В их представлении все это время мы должны терзаться воспоминаниями и каждый вечер не отходить от телефона, ожидая заветного звонка. "Не отрекаются, любя…"
– Что-то припоминаю…
Моя коронная фраза. Тепло и с легким чувством юмора. Теперь пусть она терзается: узнал или нет?
– Самец… – в наушнике захихикали. – Ты не меняешься. Ладно, это Оксана. Теперь вспомнил?
Оксана? Мальта, сентябрь, пляж, тихое шипение волн, лижущих источенные тысячелетиями камни острова Гоццо, и золотая головка на моих коленях. "Владик, я не хочу, чтобы ты уезжал. Зачем? Неужели мы не заслужили счастья? Скажи…" Я тогда так ничего и не ответил. А что скажешь? Каждый из нас заслужил счастье, только что из того? Люся была еще жива, а Костик заканчивал школу – о том, чтобы оставить их, я не хотел даже думать…
– Оксана! Какими ветрами? Здесь?!. (Номер, определенный моим аппаратом, был местный.)
– Да вот, принесло, – она довольно засмеялась. – Да ты не волнуйся, я не надолго. У вас выставка туристическая, вот я и доказала своему начальству, что это перспективное направление.
Ты, конечно, докажешь. Я помню твоего шефа-мальтийца – лысого борова с перекошенной от нервной болезни рожей. "Мультик-миллионер", как ты его называла. "Мультик" – это от слова "Мальта". Он мог уволить тебя еще тогда – за своенравный характер и нежелание делить с ним постель. Но миллионеры умеют считать деньги, а все деньги от хлынувших на Мальту "русских" туристов шли через Оксану…
– Как ты узнала мой домашний номер?
– Костя дал.
– Костя? – я даже онемел от неожиданности. – Ты что, ездила в Вену?
– Там тоже была выставка…
– И ты сумела его найти?
– Обижаешь, – она снова довольно рассмеялась. – Можно подумать в Вене много студентов с такой фамилией…
Ну конечно… Для человека, выросшего за пределами этой страны, "самец" – всего лишь биологический термин, и как фамилия он может вызвать лишь улыбку. К этому я привык. Но в языке моего народа "Самец" означает совсем другое – главный, самостоятельный, хозяин. Эту фамилию носили мой дед с бабушкой, и, в отличие от имен, я никогда даже не думал ее менять. Костик… Около года назад, когда погибла Люся, я звонил на Мальту. Но самой главной новости так и не сказал. Не смог. Говорить же о чем-то было нужно, и я похвастался, что Костик учится в Вене. И даже, кажется, сказал где. У Оксаны всегда была хорошая память…
– Как твоя девочка?
– Нормально. Она на Мальте, с мамой. Короче, Владик, я сейчас в гостинице, и если ты хочешь меня видеть…
– Хочу!
Пожалуй, я сказал это слишком поспешно. Но теперь мне уже было не до этикета…
– Тогда приезжай. Я закажу столик в ресторане. Как скоро ты появишься?
– Через полчаса.
– Договорились. Ты… – она запнулась – Ты будешь один?
– Сама знаешь.
– Ну… – в наушнике радостно вздохнули. – Столько времени прошло… Короче, я жду.
В наушнике запипикало.
С армейских времен я привык одеваться быстро. Но в этот раз пальцы почему-то подрагивали и не попадали в петли накрахмаленной белой сорочки. Хуже всего пришлось с галстуком – скользкий, мягкий шелк повиновался плохо, никак не желая свиваться в привычный шикарный узел.
– Помочь?
От неожиданности я вздрогнул. Аня стояла в дверном проеме кухни, неласково наблюдая за моими мучениями. Я понял: все слышала. Черт, совсем про нее забыл!
– Сам справлюсь. Лучше вызови такси.
Она скользнула к аппарату, набрала номер и быстро назвала адрес. Я мысленно улыбнулся – моя школа!
– Будет через пять минут, – она смотрела на меня все также неласково. – Вернетесь скоро?
– Когда захочу, – я, наконец, справился с галстуком и решил поставить ее на место. Кто кого в конце концов приютил? – Впрочем, можешь закрываться на цепочку. Позвоню, если что…
– Будете ночевать у нее? – в голосе Ани звучала уже нескрываемая ревность.
– Как захочу. Тебя это не касается. Ясно? – разозлился я.
– Она вам уже три раза звонила, – Аня словно ничего не заметила. ("А ты мне не сказала,– мысленно отметил я, – ну, погоди…") – Не надо вам туда, Викентий Иванович, останьтесь…
Вместо ответа я с силой впечатал входную дверь в косяк…

* * *

– Ты почему не ешь?
– Сыт.
– Чем? Любовью?
– Просто успел поужинать.
– А что это за девушка отвечала мне на звонки?
– Секретарша.
– С каких пор секретарши живут в одной квартире с шефом?
– Что делать, когда бьет и выгоняет на улицу родной брат?
– Ты, значит, пожалел и приютил?
– Больше некому.
– Она, как я поняла, к тебе неровно дышит.
– Это ее проблемы.
– Сколько ей лет?
– Девятнадцать.
Она чуть не переломила вилку пополам.
– Ты хочешь сказать, сатир старый…
Я захохотал так, что за соседними столиками стали оглядываться. Лицо ее побелело, а глаза стали сухими и страшными.
– Слушай, Ксюша, полотора года прошло. И ты прилетела сюда только затем, чтобы закатить мне сцену ревности?
Глаза ее на мгновение стали неподвижными, а затем набрякли влагой. Я быстро пересел на свободный стул рядом с ней и спрятал ее лицо у себя на груди. Вовремя. Иначе на нас смотрел бы весь зал…
– Как ты можешь, скотина?! Да я… Я целый год телефоны обрывала… Твой не отвечает, а девчонки, что тогда на Мальту с тобой приезжали, говорят: фирму закрыл, сам пропал. Я не знала, что думать, – она затяжно и глубоко всхлипнула, на мгновение оторвавшись от моей повлажневшей рубашки, – хорошо про Костю вспомнила, поехала к нему…
– Он тебе все сказал?
– Что ты теперь колдуном каким-то работаешь. Что имя сменил…
– Знахарь я, – машинально поправил я. – А им имена менять положено. Про Люсю говорил?
– Что "про Люсю"? – она смотрела на меня снизу вверх, вся подобравшись. – Я постеснялась спрашивать. Да он и не очень хотел разговаривать – еле телефон твой выпросила. Вы развелись?
– Можно сказать и так. Похоронил. Вскоре после Мальты.
Она отстранилась, и лицо ее снова стало белым.
– Как?..
– Автокатастрофа. Я тебе рассказывал, какая она своенравная. Она и по дорогам хотела ездить, как ей хотелось. А тут грузовик по встречной полосе…
– Почему ты мне не сказал? Почему?..
– Потому что ты обрадовалась бы.
Несколько мгновений она растерянно смотрела на меня. Затем опустила голову.
– Извини. Я думала, что ты ее не любишь.
– Я тоже так думал.
Это была правда – лет через пять после свадьбы я понял, что не люблю свою жену. Но разводиться по этой причине было глупо – в квартире носился по комнатам и вовсю задавал свои детские вопросы Костик, и я утешал себя тем, что легко находил забвение на стороне. Благо Люся при всем своем равнодушии к сексу считала себя неотразимой и даже в мыслях не допускала, что ей могут изменять.
Несмотря на патологическую самовлюбленность, она была неплохой женой: держала дом в порядке, ревностно растила Костика и заставляла мужа развиваться. Благодаря ее понуканиям я заочно закончил военное училище тыла, затем институт иностранных языков и даже дослужился до старшего лейтенанта. Но потом все поменялось. Военная служба перестала считаться престижной, а Люся передумала быть офицершей. Женой бизнесмена ей нравилось больше. Благодаря ей мы перебрались из захолустного городка, где стоял батальон десантно-штурмовой бригады, в столицу края и сделали это вовремя – свободная продажа жилья была еще новым делом, и мы купили хорошую квартиру у отъезжавших на историческую родину граждан буквально за копейки – вернее, за рубли. Вся страна в те времена рвалась из надоевшего социалистического лагеря за границу: туризм, как бизнес, не рос, а летел; и за два года я обставил новую квартиру всем, что душа (естественно, Люси) желала. Я сам купил ей давно обещанную машину – новенький и скоростной "фольксваген-гольф." Лучше бы старый "мерседес", который, как мне сказали позже, смог бы выдержать такой фронтальный удар…
До Люсиной гибели я двадцать лет не плакал… И мне не хотелось тогда, чтобы кто-нибудь радовался случившемуся. Особенно в квартире хозяина "Гранд-отеля" на острове Гоццо…
Последние слова я, кажется, произнес вслух. И тут же пожалел – она едва не задохнулась под напором не сказанных слов.
– У тебя очень хорошая, искренняя девочка, Ксюша. Она в тот вечер, прежде, чем дать мне номер телефона, сказала, у кого ты… – А ты – злой… – она говорила медленно, тщательно подбирая слова. – Ты же ведь знал все, прежде, чем меня к себе в номер тащить. Ведь знал?..
– Знал. Но мне потом кое-что пообещали. А я тебя за язык не тянул…
– Да я к нему по делу зашла! Там одной девочке надо было задержаться, у нее деньги украли наркоманы в Валетте. Надо было договориться…
Она говорила с искренним возмущением. Возможно, все было и так. Возможно… Что-что, а договариваться… Когда ей не удалось убедить меня остаться, она задержала на Мальте всю группу. В аэропорту вдруг выяснилось, что наши места на рейс "Аэрофлота" почему-то продали в Касабланке и что нам теперь ничего не остается, как задержаться на острове три дня. "Мультик-миллионер" все эти дни ходил зеленый – ему пришлось, как принимающей стороне, взять на себя все расходы. Я до сих пор не представляю, как это удалось Оксане, но то, что всю эту историю заварила она, понял еще в аэропорту. На обратном пути в отель она сияла, как полная луна, а когда мы вошли в номер, там уже ждало серебряное ведерко с бутылкой шампанского и ужин на двоих…
В те три дня я действительно поверил, что все свои двадцать восемь лет она ждала только меня. Что беременность в четырнадцать и роды в пятнадцать, затем собственный престижный магазин в Москве, муж-дипломат, разорение, поспешный развод, вынужденное бегство от бандитов-кредиторов за границу – все эти испытания, выпавшие на ее долю, посланы судьбой только затем, дабы стройная природная блондинка с глазами цвета горького шоколада, гремучая смесь степных хохлов с поволжскими немцами, познала истинную цену самостоятельного мужчины сорока лет, пусть небогатого, но сильного и находчивого. Мне в это так хотелось верить. Пока Танюша, милая, но избалованная девочка, с которой мы тогда на острове успели подружиться, не сказала мне, только что овдовевшему и ищущему утешения, где ее мать…
– Я скоро.
Она глядела на меня испуганно.
– Шампанское… – успокаивающе улыбнулся я.
В баре я торопливо купил красную пачку "мальборо", с наслаждением сорвал с нее целлофановую обертку. В туалете стрельнул огоньку у какого-то подгулявшего китайца или монгола – тот только дружелюбно осклабился на просьбу. С наслаждением глотая горький дым, я несколько минут разглядывал свое изображение в зеркале. На меня устало смотрел высокий, плечистый мужик, пожалуй, уже грузноватый. Высокий лоб, большие залысины, обильные седые ворсинки в жестком "ежике". "Старый сатир…" Неужели ради такого стоило лететь за две с половиной тысячи километров?.. Если хорошо подумать, то глубоко наплевать, по какой причине она оказалась тогда в квартире хозяина "Гранд-отеля". "Вдов утешают в постели." Вдовцов – тоже. И утешительниц таких у меня нашлось выше крыши…
Две большие черные тени нарисовались за моей спиной. Я развернулся заученно-резко – сработали рефлексы, доведенные до автоматизма в армии. Однако двое в черных костюмах и ослепительно белых рубашках с темными галстуками не выказали враждебности. Тот, что был слева от меня, худощавый, со впавшими щеками, спросил тихо:
– Викентий Иванович?
– И даже Самец, – усмехнулся я. Все было ясно и без дальнейших вопросов, но я не удержался:
– Как вы нашли меня?
– У вас телефон с определителем, – спокойно пояснил худощавый. – По последнему входящему номеру.
"И конечно вы не заезжали ко мне, чтобы взглянуть на номер, – мысленно усмехнулся я, – хитрые аппараты есть не только у меня…"
– Я только скажу пару слов своей спутнице.
– Этого не надо! – насторожился худощавый.
– Может, вы попробуете мне помешать?
Правый в черном, амбал, сделал шаг и тут же налетел на мой встречный левой. Пока он, с грохотом разбивая спиной писсуар, укладывался у стены, худощавый согнулся пополам, обеими руками зажав хозяйство в промежности. В мой правый кулак добавил ему по коротко остриженному затылку…
Я очнулся. Худощавый внимательно смотрел на меня.
– Пожалуйста, но только пару слов, – проговорил он наконец все так же тихо, – мы будем ждать вас в машине снаружи. Вы нас не правильно поняли – нужна ваша помощь…
Ну да, ребята, а я вас принял за рэкетиров. Или налоговую полицию… Можно подумать, я не смотрю телевизор и не запоминаю рож, регулярно появляющихся на экране. В обрамлении еще одной…

3.

Облик человека, лежавшего передо мной на постели, мало походил на его отображение на экране телевизора. Я знал этот эффект – когда-то сам с глубоким удивлением смотрел по телевизору на свою абсолютно незнакомую физиономию – тогда, кажется, я вещал о прелестях отдыха на Кипре. И все равно… Не было ни четко очерченных выступающих скул, ни уверенных волевых линий носа и подбородка – только бледное, растекшееся по подушке, смутно знакомое лицо впавшего в беспамятство человека. И безжизненно вывернутая ладонью вверх рука поверх одеяла. С характерной отметкой между буграми Венеры и Луны…
Его возвышение было стремительным. Четыре года назад, во время очередных губернаторских выборов, за власть в крае схлестнулись две группы местной плутократии, каждая из которых яростно проталкивала своего ставленника. Шла ожесточенная схватка за будущие госзаказы и еще не приватизированные заводы, поэтому никто в запале не обратил внимания на чудаковатого директора школы, выдвинувшего свою кандидатуру. Плутократы не без основания считали, что без денег и связей в кресло губернатора не прорвешься, а всего этого у сорокалетнего холостяка-учителя не было. Зато имелась железная воля, ум и готовность поставить на карту все…
Он обратился к учителям и пообещал им в случае избрания повысить зарплату вдвое. Похожее счастье сулили и другие кандидаты, но учителя поверили своему. Так у директора оказались тысячи добровольных агитаторов, работавших чрезвычайно эффективно и бесплатно. Местные телевизионщики решили посмеяться над странным кандидатом и сделали саркастический репортаж. Но передача имела прямо противоположный эффект. Люди увидели скромную квартиру, которая резко контрастировала с роскошными особняками других претендентов. Услышали человека, живущего теми же проблемами, что и они, его вдохновенную речь.
Он вообще умел говорить. Не боясь, приходил на рынки, завязывал беседу, и скоро вокруг собиралась огромная толпа. Ему внимали, затаив дыхание, хотя ничего особенного он не рассказывал. О повальном воровстве в краевом правительстве, об обнаглевшем криминале, нищете народа знали и без директора. Но в его устах это звучало, как откровение. Он говорил то, что хотели слышать, он очаровывал, пленял сердца. Это было, как наваждение, но после разговора с ним люди расходились, неся улыбки до своих дверей…
Когда очередной замер рейтингов за неделю до голосования показал неприятный для двух претендентов от плутократии результат, они спохватились. На директора попробовали надавить, потом предложили снять свою кандидатуру за хорошие деньги. Но он уже почувствовал вкус победы. Тогда, поздним вечером, по "волге", в которой он возвращался после очередной встречи с избирателями, выпустили автоматную очередь…
Не убили. Убийство, как стало ясно очень скоро, вообще не планировалось. Пугали. Пуля легко ранила водителя, добровольного помощника, которому и принадлежала "волга", осколки разбитого ветрового стекла оцарапали лицо кандидата.
Кто дал приказ стрелять, так и не выяснили, но в том, что он полный дебил, сомневаться не приходилось. На покушение слетелись репортеры всех центральных каналов, ведущие популярных политических программ приглашали недостреленного кандидата в свои студии, где он, весь в пластыре, говорил, что хотел и как хотел. О таком пиаре его противники не могли даже мечтать. Центральная избирательная комиссия отрядила в край целый десант для контроля за правильностью подсчета голосов, а взвод ОМОНа охранял директора от поползновений врагов. Директор победил в первом туре с разгромным счетом, приветствовать его по этому случаю на улицы края высыпала толпа. Я тоже был в ней. Я тоже голосовал…
Я машинально повел плечами. Белый халат, в который меня заставили облечься перед входом в эту святую святых, был безусловно мал.
– Мне нужно его осмотреть.
Сразу несколько пар глаз, как дула пистолетов, в упор уставились на меня. С таким же успехом они могли уставиться в кирпичную стену. Я сюда не напрашивался, ребята!
Медсестра или врач в таком же как у меня белом халате, повинуясь еле заметному движению человека с тонкими усиками на верхней губе, который и привел меня в это заповедное место, откинула одеяло.
– Я хочу видеть его обнаженного. Целиком.
Секунду человек с усиками пронизывающе смотрел на меня. Я ответил ему взглядом специалиста, озабоченного выпавшей на его долю глубочайшей ответственностью. Год работы с шизиками и психопатами научил меня и не такому. Вам никогда не приходилось выслушивать в течение часа занимательнейший рассказ о том, как родная мать вот уже десять лет безуспешно пытается отравить единственного сына? А о том, что соседи сверху насылают каждый вечер через бетонное перекрытие порчу на невинных людей, вам говорили? Нет? Тогда нечего пялиться и делайте, что сказали…
Человек с усиками подал знак, и та же медсестра или врач с подскочившим к ней охранником в белом халате стали суетливо стаскивать дорогую шелковую пижаму с безжизненного тела. Скользкий шелк повиновался плохо, убегая из дрожащих рук. Не наловчились. Простая ночная одежда скромного защитника бедного народа… Я отвел взгляд. Помянутые не единожды злобными врагами золотые часы "Ролекс" лежали на тумбочке. У нашего скромного губернатора есть слабость к хорошим часам.
Мне совершенно не нужен был этот осмотр – знака на ладони для диагноза хватало с избытком. Но когда еще представится возможность проверить интересующие нас слухи…
Я сделал вид, что внимательно изучаю распластанное на постели белое тело. Даже сейчас в нем была видна уверенная, мощная сила. Наш губернатор (если верить елейным сюжетам местных телеканалов) встает в пять и играет в теннис, чтобы, взбодренным, приступить к решению важнейших проблем края. Лучше бы он в это время пил…
Едва получив удостоверение об избрании, директор уехал в Москву и побыл там неделю. Никто не знал, с кем он там встречался и о чем говорил. Но случилось следующее чудо: еще до инаугурации в крае сменили всех руководителей силовых ведомств. Новые были людьми директора и, в свою очередь, пропололи каждый свой аппарат. Скоро в крае стали происходить странные вещи. Вдруг бесследно пропали главари преступных группировок, державших всех в страхе. Затем в два дня были арестованы подручные главарей – сразу несколько десятков человек. Начались процессы, на которых осмелевшие судьи лепили вчерашним хозяевам жизни огромные срока. Электорат рукоплескал. За бандитами пришла очередь местных олигархов. Тем из них, кто поначалу хорохорился, заявляя, что на следующих выборах они возьмут реванш, пришлось сменить просторные особняки на тесные тюремные камеры, остальные поняли толстый намек. Электорат опять рукоплескал. И почти никто поначалу не обратил внимания на то, что в край возвращается страх. Только если раньше боялись бандитов, то сейчас власти. Она не церемонилась. Любой, кто осмеливался вякнуть поперек, как минимум терял работу сам. У наиболее ретивых выгоняли на улицу жену и взрослых детей. У самых непослушных в машинах и квартирах находили наркотики или оружие. Расправа творилась быстро и энергично. В окружении любимого губернатора преобладали молодые люди с хищным блеском в глазах…
Я деловито глянул на ладонь другой руки директора – там был тот же знак. Повинуясь моему жесту, медсестра с охранником перевернули тело спиной кверху…
Я едва не засмеялся от радости – побелевший, но хорошо заметный шрам от хирургической операции с крошечными пятнышками от швов заканчивал линию позвоночника на копчике. "Что касается менее распространенного верования в прирожденных колдунов и ведьм, то таковыми считаются родившиеся от колдуна… они появляются на свет с хвостами". Нам ничего не известно о родителях директора. Но когда прыткие журналисты попытались раскопать государственную тайну (директор родился в другой области и в край попал после пединститута), то десант не доехал до деревни любимого руководителя. Энергичные молодые люди, повстречавшиеся журналистам на пути, ласково посоветовали акулам пера и телекамеры возвращаться восвояси, если они не хотят повторить судьбу бесследно сгинувших главарей преступных групп. Аргументы в устах незнакомцев звучали убедительно, дважды повторять не пришлось…
Как там далее у добросовестных российских этнографов девятнадцатого века? "Хвостики молодых ведьм и ведьмаков бывают не более полувершка или вершка, а к 40 и 50-ти годам они достигают длины в 5 вершков…" В пятое свое десятилетие наш любимый губернатор вступил накануне своего триумфального избрания на высокий пост… Беспокоило, значит? Одно дело два-три позвонка пониже спины, а тут расти принялось… Естественно, были приняты меры. Вот откуда непонятные сообщения дружеской и, злобные, вражеской прессы о странной операции "по поводу заболевания сустава" за пределами родной страны… Зачем оперировать сустав в дальних пределах, когда в отечестве работает один из лучших в Европе медицинский центр? Тем более мы так любим и защищаем все отечественное. Кто, интересно, господин губернатор, дал вам этот идиотский совет – удалить? Конечно, руководителю не совсем приятно носить такое украшение позади, но на официальных приемах в штаны не заглядывают. Или вы думали, что эти "пять вершков" совершенно ни к чему, а ваш электорат и впредь будет заворожено смотреть вам в рот? И что неприятности последних месяцев – чистая случайность? Слушания в парламенте по вашему вопросу, через три недели – известны точно день и час. Враги, но не те, которых вы в обилии придумываете, а настоящие, умеют ждать…
Соблюдая ритуал, я осмотрел и ступни. Там были точно такие же отметки, как и на ладонях. В начале моей знахарской карьеры я искал их у каждого пациента, но впервые увидел только много месяцев спустя. Когда уже знал, что их присутствие совершенно не обязательно для самого печального диагноза. Но здесь знаки были. Мастер в расцвете творческих сил с удовольствием подписывает законченную картину – чтобы знали автора. Эти знаки означали такую подпись. И я уже знал чью…
Повинуясь моему знаку, охранник с медсестрой быстро одели пациента и снова накрыли его одеялом. Пришло время держать ответ…
Я молча проследовал за человеком с усиками по коридору. Кабинет, в который мы зашли, был на удивление небольшой и странно голый. Стол буквой "Т", официального образца стулья и цветной портрет только что оставленного нами человека на стене.
Я достал из кармана сигареты. Человек с усиками поморщился, но извлек из ящика стола большую настольную зажигалку. Я знал, что он не курит: в окружении некурящего губернатора фрондировать таким образом не принято. Но мне было наплевать. Это был мой день.
– Ну? – не выдержал мой визави.
– Если позволите, сначала спрошу я.
Он на мгновение задумался, затем кивнул.
– Как давно он без сознания?
Человек с усиками помялся:
– Почти сутки.
– Тогда вы зря за мной посылали. Через час-другой он придет в себя.
Он смотрел на меня во все глаза.
– И будет чувствовать себя хорошо?
– Как обычно. Если не считать того, что ничего не вспомнит о происшедшем.
Он снова испытующе посмотрел на меня:
– Вы хотите сказать, что ничего страшного не произошло?
– Я не хочу этого сказать. Тем более, и вы это знаете, что это не так. Это ведь второй приступ?
Молчаливый взгляд его широко открытых глаз доставил мне неизъяснимое удовольствие.
– Первый был примерно полгода назад. Не так ли?
Он молча кивнул:
– В Сочи, на отдыхе. Врачи тогда подумали: тепловой удар, смена климата…
– И продолжался этот "удар" часов пять-шесть? А потом снова все было в норме, только пациент ничего не помнил?
На него было жалко смотреть. Именно за такие минуты я люблю свою новую профессию.
– Вы знаете, кто это сделал? – наконец хрипло выдавил человек с усиками. Он, наконец, вспомнил о своих обязанностях.
– Я думаю, что вы тоже знаете.
Наступила высшая минута моего торжества. Простите, Учитель. Если бы я знал тогда о сегодняшнем дне, возможно, наш последний разговор сложился бы иначе. "Не плюй в колодец…"
Человек с усиками молчал, видимо размышляя, стоит ли мне доверять важную государственную тайну. И я поторопил.
– Что он попросил у губернатора на память? Галстук? Рубашку? Или пиджак с барского плеча?
– Авторучку, – проронил он тихо. – Которой губернатор подписал первые государственные документы. Как самый ценный сувенир. ("Барское плечо" он проглотил, не заметив).
Авторучку, ну конечно же! "Самый ценный сувенир…" А у вас от радости в зобу дыханье сперло. Хороший "паркер" с золотым пером стоит недешево, но подарком его может считать только "шестерка" из свиты. Авторучку носят в левом внутреннем кармане пиджака, рядом с сердцем. Век живи… "Колдун может наслать порчу через произнесение особой магической формулы, наговора над предметом, к которому прикасается жертва…" Лучше бы вы дали ему пистолет – из него хоть можно промахнуться.
– Что ж вы так? Не заплатили?
– Вы задаете слишком много вопросов! – взгляд визави опять стал суровым и жестким.
– Простите, – повинился я совершенно искренне. Действительно, зачем мне это было спрашивать? И так ясно.
– Что будет дальше?
– Следующий приступ случится через три месяца. А потом через месяц…
– А после? – он весь напрягся.
– После вам придется искать другую работу. Впрочем, у вас еще есть время попросить, чтобы вас упомянули в завещании…
Мне стоило больших усилий сдержать довольную ухмылку. Но в голосе (я это понял по его лицу) все же что-то прорвалось.
Минуту он сидел, раздумывая.
– Вы можете это остановить?
– Нет, – совершенно искренне признался я. И пояснил, отвечая на недоверчивый взгляд: – Понимаете, есть люди, которые завязывают железный прут узлом. А чтобы этот узел развязать, нужен человек еще более сильный. Я не могу даже завязать…
Я немного кривил душой. "Завязать" мог и я. Другое дело, что никогда и ни за что…
– А вы можете попросить… – он замялся. – Ну, этого…
– Не могу. У меня нет ни адреса его, ни телефона. И отношения у нас неприязненные. Лучше все-таки вам самим, напрямую.
– Мы пробовали… – вздохнул визави. Впервые за время нашего разговора я увидел перед собой живого человека – искренне озабоченного и страдающего. Но я не собирался ему сочувствовать. Это человек с усиками был инициатором уничтожения мелких конкурентов нефтяного бизнеса в крае (крупные уже были в их руках), а под этот каток угодила и моя фирма. С туризма я начинал, он и оставался у нас – но больше для души. После военного училища тыла я стал специалистом по горюче-смазочным материалам, и после того, как снял погоны, понял, что старые связи среди оптовых поставщиков и покупателей горючего могут хорошо кормить. Не только людей в погонах, которым не совсем удобно было открыто пользоваться своими властными полномочиями в корыстных целях, но и маленького человека, помогавшего им этой досадной неприятности избегать.
Нас уничтожали решительно и жестоко: за инициатором этой кампании стояла власть. Сначала от меня ушли все мои партнеры в погонах; но я уже успел обзавестись собственными связями, и дело, хоть и с натугой, продолжил. Тогда только за одну неделю ко мне в офис пришли озлобленные инспектора всех контрольных служб, что есть в государстве, и контролеры эти были неумолимы. Даже те их них, что регулярно забегали перед этим за ежемесячной данью, виновато разводили руками и опускали глаза. Если бы мне в тот момент предложили отказаться от дел с нефтью, а оставить себе только туризм (здесь я никому не мешал), я согласился. Но договариваться с такой мелюзгой они не посчитали нужным. В государстве с переходной экономикой один закон часто противоречит другому, поэтому у контролеров есть возможность выбирать подходящий. Налоговая инспекция арестовала мой счет в банке и описала мебель в офисе – это был приговор. Они даже не пытались как следует сформулировать свои претензии – в прежние годы через суд я повалил бы их раз и навсегда. Но в новые времена суды не хотели рассматривать иски от "жуликов". Я пытался бороться: закрыл фирму и открыл новую, но они тут же прикрыли и эту – я уже попал в их поле зрения, а свои жертвы они не привыкли отпускать легко. Мне пришлось проститься со своими сотрудниками (я потратил два месяца, но пристроил каждого на новую работу), и вспомнить бабушкину науку, а также то, чему учил меня на острове Крит воспылавший ко мне интересом таинственный человек без имени – для меня он так и остался Учителем. Мы отдыхали в Элунде всей семьей, я познакомился с ним вечером на пляже, и затем оставшиеся десять дней просидел у него в номере, не в силах оторваться от нового знания. В первый день мы заключили с Учителем договор о совместной деятельности, но, когда я узнал по окончанию учебы, чем мне предстоит заниматься, то отказался наотрез. У меня были непростые отношения с церковью, но не с Богом. Пойти против того, чему с детских лет учила бабушка, я нравственно не мог. Очень приятно знать, что можешь управлять людьми словом. Но убивать словом…
Я предложил Учителю в качестве компенсации деньги – за науку, но он отказался. Расстались мы холодно, но не врагами – на тот момент это для меня было главным. Я уже знал, что бывает с врагами этого человека…
– Попробуйте позвонить еще.
– Да пробовали! – обиделся человек с усиками. – Телефон не отвечает, в особняке его вроде как никто не живет. Прячется, что ли?..
Не прячется, конечно. Избегает. Сейчас вы готовы заплатить – возможно, даже вдвое. Но через три месяца согласитесь заплатить впятеро. А еще через месяц – вдесятеро против первоначальной цены. У Учителя скупой платит не вдвое, а всегда вдесятеро – тут он не отступит. Четыре года назад он сделал вам чудо, что ж вы, жабы…
В наступившей тишине неожиданно требовательно и резко зазвонил телефон. Человек с усиками торопливо схватил трубку, и почти тут же я уловил его удивленный взгляд.
– Вы были правы – приходит в себя. Извините, мне надо идти, – он встал и торопливо извлек из кармана белый конверт. – Вот. Здесь вдвое больше вашего обычного гонорара.
Я мысленно усмехнулся – даже беда не могла их изменить. "Вдвое…" Самые скупые – это богатые, люди в тысячу раз беднее в таких ситуациях предлагали мне все. В обмен на жизнь…
– Я не возьму.
Взгляд его стал неприятно колючим.
– Я не принимаю пожертвований за консультации. Только за помощь. А ее не было.
– Как хотите, – он сунул конверт обратно в карман. И мне показалось, что сделал он это с большим удовольствием, чем его доставал.
– Спасибо. Вас отвезут домой…
Я взглянул на часы – с той минуты, как ко мне подошли в туалете, прошло менее полутора часов. Оксана еще может быть в ресторане…
– Нет.
Остановившись на бегу, он удивленно смотрел на меня.
– Верните меня туда, где взяли.
– Куда хотите, – равнодушно пожал он плечами…

4.

– Я думала, что ты уже не вернешься.
– Я же обещал.
– А я подумала… Забрала бутылку в номер и решила: раз уж ничего не получилось, то хоть напьюсь…
– Это у тебя получилось.
– Самец!..
– Пьяная ты гораздо интереснее.
– Чем?
– Целуешь крепче.
– Скотина… – она захихикала. – Приходишь среди ночи, когда тебя уже не ждут, – я могла дверь и не открыть, мало кто там царапается! – да еще и издеваешься? Счас выгоню!
– И куда же я пойду, сиротинушка? На мороз? Голый и босой?
– Какой мороз – весна на дворе! Босой… Самец… – она захлебнулась в нахлынувших чувствах и, всхлипнув, уткнулась лицом мне в плечо. – Да я весь этот год… Не знала, что и думать. Прилетела, а он здоровый, сытый, да еще куда-то ездит среди ночи…
Я промолчал, давая ей время придти в себя. Все так: и здоровый и сытый. Только не в радости. Как писали древние друг другу: "Юлий Луцию – радоваться!" Иного не желали – этого было достаточно…
– Так куда все-таки ты ездил?
– Как и сказал: человеку помочь. По специальности.
– Они не могли подождать до утра?
– Большие люди не любят ждать.
– А что, действительно большой?
– Очень.
– То-то портье мне сказал: уехал на черной машине. У вас по-прежнему у начальства машины черные?
– По-прежнему…
Мысленно я усмехнулся: расспросила портье, все проверила… Главное, что уехал не на такси. Тогда меня в номер точно не пустили бы.
Я пошарил рукой по тумбочке – помятая, но еще не пустая пачка была на месте. Маленькая сувенирная зажигалка, позаимствованная из презентационного пакета для особо важных посетителей выставки (у Оксаны таких пакетов оказалось с десяток), лежала рядом. Я сел, чиркнул зубчатым колесиком – маленький оранжевый язычок пламени сухо вспыхнул и жадно впился в табачный срез сигареты.
Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату потоком вливался бледный свет – над городом царило весеннее полнолуние – и легкий табачный дым мягко слоился в этом потоке, завиваясь пепельной спиралью. Оксана также села на постели и привычным движением рук стала закручивать вокруг головы длинные светлые волосы. Лунный свет накатывал на нее из окна, мягко обрисовывая четкий профиль, ровные линии тонкой длинной шеи и маленькую, как у девочки-подростка, выпуклую грудь…
В первый день на Мальте я не обратил на нее внимания – мне никогда не нравились длинные и тощие, но остальные мужики из группы набросились на нее, как стая февральских кобелей. После того как Вадим, самый из них сексуально озабоченный, едва не свернул ей шею под воздействием приступа нахлынувшей страсти, она прибежала ко мне, старшему и организатору поездки, – жаловаться. Я защитил и успокоил – да так старательно, что к себе в номер она уже не пошла… Вадим дулся на меня всю поездку, а в самолете, выхлебав из горла купленную в аэропортовском "дьюти-фри" бутылку виски, три часа донимал меня шумными излияниями.
– Да ты хоть понимаешь, деревня, кого ты у меня увел?! – вопрошал он, обдавая салон "тушки" ароматом, от которого было не спрятаться, не скрыться. – Что это за девочка? Какая стильная? Это не твои тетехи, которых ты по турциям возишь…
Вадим работал режиссером на краевом телевидении, и по этой причине считал, что имеет моральное право учить других понимать красоту. Но в одном он был абсолютно прав – она действительно была не из тех, что я возил по "турциям" и каждый вечер в отеле заводил в свой номер – без долгих объяснений и уговоров, по очереди. Иногда это кончалось плохо: не раз к концу поездки дамы пытались выяснять отношения между собой на предмет единоличного обладания предметом любви. Я их успокаивал и мирил… Оксана выяснять отношения с соперницами не стала бы. Она просто зарезала бы меня прямо в ресторане тупым столовым ножом, выкажи я повышенное внимание к другой – я это понял еще на острове и не позволял себе лишнего. Да и не хотелось…
Я глянул на светящийся циферблат часов – полвторого.
– Ты спать собираешься, Ксюша?
– Не-а!
Она покончила с прической и нырнула под одеяло – прямо мне на грудь.
– А как же выставка завтра?
– Да я здесь одна – "мультик" дома остался, могу вообще не ходить. На стенде девочки местные будут, помнишь их по Мальте? Я предупредила, что могу задержаться, они сказали, что и сами справятся.
Конечно справятся. Только рады будут. Твой "мультик" заплатил за стенд, а они будут продавать маршруты своих фирм…
– Ладно, ты лучше скажи: как теперь? Поедешь со мной?
Она вынырнула из-под одеяла и в упор смотрела на меня. Лунный свет отражался в блестящем черном шоколаде ее глаз, придавая им странный отсвет.
Я пожал плечами.
– Почему? Что держит тебя теперь? К Косте можно летать и оттуда – чуть дальше и только. Квартира у меня большая, а Таня тебя еще тогда приняла…
– Мне не дадут вид на жительство.
– Это не твоя забота! – она рывком села мне на ногу. – Ты что, сомневаешься?
Сомневаться действительно не было причин. На Мальту мы тогда прилетели без приглашения, но все решилось в течение получаса: Оксана позвонила знакомому сержанту, и тот дал команду нас оформить. Мальта – маленькая страна, здесь все знают друг друга и любые проблемы, особенно когда просит блондинка, решают мгновенно.
– Что я буду делать на острове?
– Да что угодно! Английский знаешь, в туризме не новичок… Хочешь у "мультика", хочешь в какую-нибудь оффшорную фирму… А не нравится, своим колдовством занимайся.
– Мальта – католическая страна, там у вас даже разводы запрещены. Меня на костре сожгут.
– Так уж и сожгут. Не отлынивай, Самец!.. Что тебя держит?
Действительно, что? Половина мужиков этой страны, получив такое предложение, да еще от такой, прыгали бы до потолка от радости. С нашей жизнью редкий гражданин в здравом уме и рассудке не мечтал слинять отсюда далеко и надолго. Чего тебе, елупню, в самом деле надо? Если бы я знал…
– Сколько продлится твоя выставка?
– Четыре дня.
– Вот через четыре дня и скажу.
– Ох, Самец, расцарапала бы я тебе… И что в тебе такого?.. Ладно, давай спать.
Я подвинулся, освобождая ей место рядом. Утро вечера мудренее. И в самом деле, что во мне такого?..

* * *

Я завязывал галстук перед зеркалом, когда в дверь номера настойчиво постучали. Мгновение я стоял, недоумевая: Оксана убежала пятью минутами раньше в ресторан, пообещав заказать роскошный завтрак на двоих, а гостей мы не ждали. Может администратор? Но они давно уже не шерстят по номерам, вылавливая незарегистрированных постояльцев, – времена другие. Тем более, что еще ночью я оставил на стойке дежурной зеленую бумажку – ее аж расперло от радости…
Стук повторился. Я, наконец, покончил с галстуком и открыл дверь. За ней стояли двое в черных костюмах – не вчерашние, но явно из той же команды.
Ни слова не говоря, они скользнули мимо меня в номер. Один мелькнул в комнату, другой тут же – в ванную. Спустя мгновение оба стояли в комнате, требовательно глядя нам меня.
– Где женщина? – отрывисто спросил тот, что был повыше.
– А зачем она вам?
– Приказано доставить обоих. Так где?
– Женщина… – протянул я. Лучше бы он это не спрашивал.
Мне повезло: они настолько чувствовали себя хозяевами ситуации, что даже мысли не могли допустить, что кто-то может им перечить. Это вам, ребята, не тренировки в спортзале…
Высокий рухнул как сноп и без звука – удар ребром ладони пришелся ему точно под кадык. Повезло и мне: если бы это были вчерашние ребята, они среагировали – все-таки профессионалы и наверняка запомнили, как я в туалете разворачивался. Но эти ничего не ожидали; пока один уже лежал на ковре, второй, остолбенев, смотрел на меня большими глазами. Я уложил его несильным, но точным ударом в подбородок. Ему тоже повезло. Если бы дернулся, пришлось бить в висок…
Я сел на койку и несколько секунд бессмысленно смотрел на распластанные на потертом ковре тела. Еще минуту назад я жил совсем другими заботами, и все вдруг изменилось так быстро… Но оцепенение продолжалось недолго. "Плохо, Владислав, что ты уходишь, – говорил мне на прощание командир бригады, – не так много у меня людей, которые соображают так быстро…"
К счастью, у обоих оказались брючные ремни – ими я стянул им руки. Ноги пришлось вязать шнуром от штор, отхваченными кусачками из маникюрного набора Оксаны, забытого на столе. На кляпы пошли их же носовые платки – видимо, полагались по служебному регламенту; оба не похожи были на людей, пользующихся подобным достижением цивилизации. В подмышечной кобуре у каждого маслянисто поблескивал тяжелый "стечкин", но оружие я трогать не стал. Забрал только удостоверения личности из внутренних карманов.
Высокий, несмотря на поджарый вид, оказался тяжеловат, и я свалил его в ванну довольно небрежно. Но он не пришел в себя: несмотря на отсутствие тренировок удар оказался хорош. А вот меньший, когда я вернулся в номер, уже шевелился – все-таки я его пощадил.
Я хотел взвалить на плечо и этого, но в последнее мгновение остановился; только подтянул к стене и, посадив, оставил так. Свидетель с той стороны сейчас был как раз кстати.
Видеокамера Оксаны стояла на столе: она достала ее утром для работы на выставке. Это была "Сони хай 8" – компактная, но дающее отличное качество записи машинка. Я проверил таймер – он был включен и показывал точное время и день – затем установил камеру на столе объективом к себе, нажал кнопку записи и сел на стул, чтобы быть точно в кадре.
У меня всегда была репутация человека немногословного, поэтому на то, чтобы рассказать о событиях вчерашнего вечера, хватило минуты. Но, судя по тому, как замычал за спиной пришедший в себя "бодигвард", слова были самые нужные. У нашего губернатора всегда хватало врагов, такую информацию с руками оторвали бы на любом центральном телеканале, да и за само сообщение о проблеме с президентским здоровьем некоторые заплатили бы немало. Я продемонстрировал работающей камере удостоверения обоих гостей, не спеша, давая возможность автоматике зафиксировать фотографии и имена владельцев, а потом еще, взяв камеру, запечатлел и оригиналы. Пришедший в себя "бодигвард" мычал и крутил головой, пытаясь избежать нужного ракурса, но я снял все, что мне было нужно, а потом успокоил его ударом по затылку – больше свидетель мне не требовался. Обмякшее тело я затиснул в туалете между стеной и унитазом – сейчас самым важным было выиграть время, а вместе, даже связанные, они могли помочь друг другу освободиться.
Вещи Оксаны я побросал в чемодан за пару минут, не забыв проверить при этом ящики стола и полочки в ванной. Плащ ее я перебросил через руку и с чемоданом в другой тихо покинул номер, тщательно заперев за собой дверь на два поворота ключа. Я хорошо знал эту гостиницу – не раз приходилось устраивать здесь моих зарубежных партнеров, поэтому пост дежурного обошел через холл пристроенного агентства – не хотелось, чтобы администратор видела меня с чемоданом.
На стоянке такси у гостиницы стояло несколько машин, я выбрал самую старую, без рации, и, сунув водителю купюру, попросил подогнать машину к выходу и ждать. Разглядев цифру на банкноте, он радостно засуетился.
Увидев меня, Оксана побелела от негодования и выразительно глянула на часы. Но я не дал я ей возможности что-либо сказать. Молча поставил перед ней видеокамеру с откинутым экраном визуального контроля, нажал на кнопку воспроизведения. Пока шла картинка, в две минуты объяснил случившееся. Когда она подняла на меня взгляд, лицо ее было белее, чем до просмотра.
– Вот! – я выложил перед ней на стол оба удостоверения "бодигвардов". – И чем быстрее мы с тобой сейчас исчезнем отсюда, тем лучше.
Она закрыла лицо глазами и несколько мгновений сидела так, не шевелясь. Затем снова глянула на меня. И я поразился этому взгляду.
– Самец! Если я узнаю когда-нибудь, что ты это устроил специально, чтобы меня спровадить…
Я взял ее ладони в свои. И она тут же уткнулась в них лицом.
– Владик, и почему у нас так все?..
– Поехали! – я встал. – Дорогой договорим.
Приободренный обещанием щедрой платы таксист домчал нас до аэропорта минут за тридцать. Дорогой она плакала, уткнувшись мне лицом в грудь, а я тихонько шептал ей на ушко инструкции вперемежку с успокаивающими словами. Со стороны это выглядело вполне естественно: прощание двоих, один из которых должен улететь. Тем более, что все было действительно так.
Перед входом в аэропорт я обнял ее в последний раз – внутри здания нас не должны были видеть вместе. Она прижалась ко мне так сильно, будто хотела слиться навсегда.
– Владик! Летим вместе!
– У меня нет паспорта.
Я врал: паспорт лежал у меня во внутреннем кармане пиджаке. Но вместе нам сейчас было нельзя: если и позволили сесть в самолет, то по приземлению встретили бы точно…
– У тебя по-прежнему два паспорта? На девичью и фамилию мужа?
Она кивнула.
– По какому жила в гостинице?
– Тому, что на мужа.
– Значит билет берешь по другому. Одна. И сразу на посадку.
Я взглянул на часы. До окончания регистрации московского рейса оставалось десять минут.
– Давай Ксюша. И помни – в Москве никаких гостиниц, а мне звонить – только из автомата и каждый день из разных мест. От этого зависит моя жизнь, да и твоя тоже… – я помолчал. – Если я не отвечу два вечера подряд, пленку передашь ему, – я протянул ей визитку популярнейшего в Москве телеведущего (на счастье, она завалялась во внутреннем кармане давно не надевавшегося пиджака). – Он знает, что с ней делать. Давай, Ксюша! – я легонько подтолкнул ее к двери…
Сам я вошел в нее минут через пять. В большом зале аэропорта было пустынно и спокойно: не было похоже на то, что здесь кого-то собираются задерживать. И все-таки я постарался потеряться маленькой толчее у магазинчиков – так было спокойнее. Оксана уже успела купить билет, и я видел, как она бежала к стойке контроля, оглядываясь по сторонам. Но я спрятался за боковой стенкой сувенирного киоска. Я видел, как она предъявила паспорт и билет, как служащий аэропорта быстро поставил ей штамп на бланке, и как она побежала в накопитель. Стоявший на контроле милиционер проводил ее долгим, но явно не служебно заинтересованным взглядом. Чемодан она не стала сдавать в багаж, и я только мысленно перекрестился, прося Бога помочь ей у поста службы безопасности – видеокамера с кассетой и оба удостоверения лежали там.
Выждав несколько минут, я подошел к кассе и купил билет на рейс до Киева. Эта была пустая трата денег, но, увы, необходимая. Отметки в моем паспорте, оставшиеся с прежних времен, позволяли мне лететь в дальнее зарубежье, но путь туда лежал через Москву. Киев был ближе к Вене, поэтому и выглядел правдоподобнее.
Затем я зашел в ресторан и, примостившись за крайним столиком, заказал себе роскошный завтрак – с креветками и горой салата. Запивая все это холодным пивом, я прислушивался к объявлениям по радио, и с удовольствием осушил целый стакан, услыхав, что рейс на Москву отправился в полет. Мне никто не мешал, и, покончив с едой, я вдруг с лихостью подумал о том, что если и дальше все будет так тихо, то действительно можно рвануть в Киев? Денег у меня оставалось совсем нечего, но на одну ночь в дешевой гостинице на окраине и на один телефонный звонок хватило бы. А дальше…
Но в этот момент в зал ресторана вошли…

5.

Мы опять сидели друг против друга, и вновь человек с тонкими усиками на верхней губе недружелюбно сверлил меня своими маленькими глазами-буравчиками. Я глянул на часы – со времени нашей последней встречи не прошло и полусуток. Только это уже был другой кабинет: большой, обставленный помпезной импортной мебелью, которая, однако, имела здесь унылый казенный вид, как мебель таких кабинетов в пору моей юности – в другое время и в другой стране…
– Ну?.. – наконец грозно вопросил мой визави.
"Салазки гну!" – едва не ответил я, но вовремя удержался и только легкомысленно улыбнулся.
– Что вы собирались делать в Киеве? – уточнил, наконец, хозяин кабинета.
– Горилку пить! – чистосердечно признался я. – Знаете "Немирофф"? Мне больше нравится прозрачная. "Перцовка", хотя ее так расхваливают, на мой вкус, приторная, да и букет не тот…
– Где кассета? – невежливо прервал он меня.
– У меня ее нет, – вновь чистосердечно признался я.
– Я знаю, что нет! – рыкнул он. (Я только мысленно усмехнулся: его амбалы обшарили меня с ног до головы, прощупали каждую складочку одежды еще в аэропорту. Делали они это грубо, правда без оскорблений, и меня это только позабавило – каждая минута поиска отдаляла от них разыскиваемый предмет с крейсерской скоростью реактивного самолета.) – Я хочу знать, где она сейчас и у кого?
Я еще раз глянул на часы. Самолет Оксаны уже не менее часа стоял в аэропорту Шереметьево. Как я и ожидал, билет, по которому никто не собирался лететь, сыграл свою роль – они пошли по ложному следу. Сначала обыскали меня, потом побежали узнавать, не сдавал ли я чего в камеру хранения. Теперь уже можно было не осторожничать.
– Кассета сейчас в одной из европейских столиц. (На всякий случай я решил не уточнять в какой.) У кого – точно сказать не могу. Возможно, ее уже передали по назначению.
Несколько секунд он сверлил меня тяжелым взглядом. Я ответил ему взором невинного младенца. Я говорил правду. "Людям всегда нужно говорить правду, – учили меня на Крите. – Но никто не в силах заставить тебя сказать всю правду…"
– А может ты ее просто выбросил по дороге? – задумчиво спросил он. – А сейчас пудришь здесь мозги. А?
Я ответил ему широкой улыбкой:
– Послезавтра вы получите ответ на этот вопрос.
– То есть?
– Когда запись покажут сначала в России, потом ведущие телеканалы мира.
– А почему послезавтра? – ехидно осведомился он. – Почему уже не сегодня?
– Сегодня вечером мне позвонят домой. И завтра тоже. Если я не отвечу хоть на один телефонный звонок, запись пойдет в эфир.
Он встал и, заложив руки за спину, медленно прошелся по кабинету. Повернулся ко мне.
– И все-таки мне кажется, что ты, Самец, гонишь дуру. Ты, наверное, не понимаешь, с кем имеешь дело. Мы проверили списки всех пассажиров, вылетавших из аэропорта в тот день, а также железнодорожный и автобусный вокзалы: гражданка Полежаева нигде не зафиксирована. Я не знаю пока, где ты ее спрятал, но мы найдем. Возможно уже сегодня…
Я напрягся: похоже, он действительно думал, что я блефую. То, что они не найдут Оксану здесь ни сегодня, ни завтра, утешало, но не совсем. К этому времени труп опасного свидетеля уже будет плавать где-нибудь с камнем на шее в весенних бурных водах – ближе к дну. И такое развитие событий свидетеля не устраивало.
– Вы плохо искали. И сыщики у вас хреновые.
– Да?
– Да. Вы, например, не догадались, что у человека может быть два паспорта. Не по фамилии надо было искать – по приметам…
– Твою мать!..
Он нажал кнопку на аппарате. Почти тут же распахнулась дверь, и в проем скользнул уже знакомый мне худощавый в черном костюме – тот, что приходил за мной в гостиницу в первый раз.
– Проверьте аэропорт! Снова! Опросите милиционеров и служащих, проверявших билеты в то время. По приметам Полежаевой – не по фамилии! Вылетала ли такая и, если вылетала, то куда? Быстро!..
Худощавый кивнул и скрылся за дверью. Человек с усиками некоторое время молчал, бесцельно перебирая лежавшие перед ним на столе бумаги.
– Так это или нет, Викентий Иванович, но нам все равно надо решать, что делать с вами. (Мысленно я с удовлетворением отметил этот переход на "вы" – и порадовался.) Вы напали на сотрудников службы государственной охраны при исполнении ими служебных обязанностей. А это деяние уголовно наказуемое…
– Это я напал?
Он едва не поперхнулся. Все, надо было закрепляться на завоеванных позициях и теснить врага дальше.
– Позвольте я напомню вам события прошедшей ночи и утра. Меня попросили оказать помощь человеку, и я, несмотря на позднее время, и также на то, что у меня именно в тот час было свидание с женщиной, откликнулся. Я провел обследование и поставил точный диагноз, отказавшись при этом от вознаграждения, на которое имел полное право. (При упоминании о вознаграждении лицо его скривилось, но сейчас каждое лыко было в строку.) И что же? Утром в номер, что снимала моя знакомая, врываются два амбала с пистолетами под мышками, по виду – вылитые бандюги и, не представившись, требуют, чтобы я и моя знакомая следовали за ними. Что мне оставалось делать? Защищаться!..
– Но вы же установили, что они не бандиты. И где, кстати, их служебные удостоверения?
– Там же, где и кассета. А то, что они оказались не бандитами, меня не обрадовало. Бандитов можно сдать в милицию, а этих… Откуда я знал, что у вас тут на уме? Я свое дело сделал – добросовестно, а меня за это… (Негодование мое было искренним.) Пожалуйста, можете заводить свое дело. Я думаю, что у меня будет, что сказать на суде…
Он поморщился.
– Мы просто хотели договориться о неразглашении ставших вам известных обстоятельств.
– Я никогда не разглашаю сведения о своих пациентах. Вы же наводили справки?!
– Наводили. Но в этот раз пациент вам попался необычный. К тому же мы выяснили, у вас есть основания не любить нас…
"Хорошо работают, – мысленно поаплодировал я, – успели…"
– Я не путаю личные отношения с призванием. И не собираюсь по доброй воле обнародовать эту запись. Это вы меня вынудили ее сделать.
– Тогда верните ее нам.
– Верну. Но не сейчас. Не в этой в стране.
– Вы нам не верите?
– Вы же сами сказали, что у меня есть на то основания…
Он замолчал, раздумывая. И в этот момент в дверь кабинета тихонько постучали. Это был уже хорошо знакомый мне худощавый.
Войдя, он покосился на меня, но хозяин кабинета кивнул ему, позволяя.
– Улетела – ребята выяснили, – торопливо сообщил худощавый. – Паспорт на фамилию Френденфеф, – он выговорил фамилию с трудом, и я мысленно улыбнулся – я тоже поначалу еле выговаривал. – Московский рейс в десять пятьдесят пять. Два часа, как приземлился в Шереметьево…
– Твою мать! – тихо сказал человек с усиками и встал из-за стола. Я тоже встал. – Отвезите его домой… – он помедлил, – пока. У дома – пост. Дальше – посмотрим.
– Я под домашним арестом? Что скажет на это прокурор?
– Что понадобится, то и скажет. А будешь выступать – жалобы писать будет некому! – хмуро пообещал усатый. – Из квартиры не выходить, ясно? И по телефону не звонить.
– А в магазин за продуктами?
– У тебя там, кажется, секретарша есть? Сколько их там у тебя, колдун хренов?! Все из-за этих баб!..
Это было напутствие…

* * *

Случайность – главная закономерность этого мира, и я тоже появился на свет благодаря случайности. Когда мать впервые ощутила мое присутствие в своем теле, в тогда еще великой стране действовал закон, сурово запрещавший аборты, поэтому мать, у которой уже были двое маленьких, а третий рот в голодные времена казался более, чем лишним, скрепя сердце, позволила мне появиться на свет. Но свое отношение к лишнему рту она не изменила, поэтому меня растила и воспитывала бабушка – мамина мать.
Весной она забирала меня к себе в далекую лесную деревню, а осенью перебиралась к дочке в город – смотреть за внуками, вернее, внуком. Мать не любила ее приездов, но терпела; то ли в силу деревенского обычая, запрещавшего выгонять из дому родную мать, то ли из практических соображений: с появлением в нашем доме бабушки жизнь в нем становилась более упорядоченной и сытной. Каждый день в наш дом приходили люди, которым бабушка давала бумажки с молитвами или шептала эти молитвы над их головами, каждый из приходящих что-то да оставлял в благодарность, поэтому всем было хорошо. Особенно моему отцу: как минимум один из приходящих оставлял стеклянную емкость, укупоренную самодельной пробкой из скрученного газетного листа. По этой причине отец обожал тещу, а мать выходила из себя, в очередной раз обнаружив супруга в блаженном состоянии.
Бабушка была неграмотной, поэтому ее молитвы приходилось переписывать мне. В ту пору зимы заваливали наш маленький городок снегами до верхушек заборов, все мои сверстники до темноты гоняли на лыжах по пушистым склонам прилегавших к городу оврагов или резали коньками лед ручьев, а я вынужден был сидеть за столом в полутемном доме, выводя не устоявшимся детским почерком на вырванных из тетрадей листках в косую линейку непонятные слова. Мудрая бабушка платила мне за работу – когда 10, когда 15 копеек в день, что по тем временам было совсем неплохо. Но более хитрые старшие брат с сестрой, пользуясь моей наивностью, выманивали у меня эти деньги и с удовольствием тратили на кино и конфеты, не забывая при случае посмеяться над несообразительным младшим. Эта привычка сохранилась у них и в последующем, когда оба выросли и обзавелись семьями. Но к тому времени младший брат тоже поумнел, деньги попрошайкам давать перестал, поэтому очень скоро потерял обоих – бескорыстно поддерживать родственные связи с бизнесменом брат с сестрой не захотели…
Самой лучшей порой для меня в детстве было лето. Мы с бабушкой уезжали в деревню и целыми днями пропадали в лесу, собирая травы, грибы, ягоды. Часть собранного бабушка сдавала заготовителем, часть сушила на шестках у печи либо в самой печи, а затем давала приходящим к ней людям. Ее старенький домик стоял на краю деревни, у самого леса, но дорогу к нему знали на много километров вокруг. Не раз к нам в окно стучали ночью, и бабушка открывала всем. Только однажды на моей памяти она отказала, и это произошло днем. Страшно худой, немолодой, обросший густой щетиной мужик сидел на лавочке у калитки нашего дома и плакал, но бабушка (мы возвращались из леса) прошла мимо, поджав губы, словно и не увидав посетителя.
– Баб, там человек, – стал дергать ее за руку я во дворе, – он плачет…
– Пусть плачет! – со страшно сухим лицом ответила мне бабушка, оттолкнув мою руку. – Я не так плакала, когда немцы застрелили твоего деда, а он прибег и увел коровку со двора. У него стало пять коров, а у меня – ни одной. У меня двое маленьких без молока померли, а они смеялись и радовались. Пусть теперь плачет…
Тем же вечером бабушка долго молилась перед темными прямоугольниками икон в углу дома и даже заставила меня встать рядом с ней на колени. Через две недели в деревне были похороны – хоронили того самого заросшего мужика, что сидел у нашей калитки, – и бабушка, вопреки обязательным для всех деревенским правилам, не пошла ни на похороны, ни на поминки…
Ее саму хоронили зимой, в лютые крещенские морозы. В ту пору я служил срочную, и, когда пришла телеграмма от деревенской соседки, старшина роты, не подумав, переодел меня в парадную форму. Мне пришлось идти в ботиночках от ближайшего к бабушкиной деревни города десять километров пешком в мороз и по глубоким снегам. Но я все-таки застал ее еще живой, и бабушка, последний месяц лежавшая в беспамятстве, пришла в себя и протянула мне руку. К тому времени я уже знал, почему из своих многочисленных внуков именно меня она растила и пестовала все эти годы и, не задумываясь, взял эту прозрачную и невесомую ладошку. Она улыбнулась и навсегда закрыла глаза…
Когда истек срок моей службы, возвращаться мне было некуда. Мать умерла, когда я еще учился в школе, а отец, женившись во второй раз, стал пить еще больше и однажды, не дойдя несколько шагов до своего дома, упал у забора на спину и задохнулся собственной рвотой. Это дало повод моим старшим сестре и брату обвинить мачеху в смерти отца и на этом основании с полным моральным правом отсудить у нее родительский дом. Дом они тут же продали, а деньги поделили. Поскольку я был младшим, холостым и служил в армии, они обоснованно решили, что в армии человек и так всем обеспечен, поэтому меня из числа наследников исключили. Возвращаться мне было некуда, денег, чтобы купить гражданскую одежду не было тоже, поэтому ничего не оставалось, как последовать решению старших и остаться в армии. Еще до службы по настоянию бабушки я закончил медицинское училище и стал фельдшером. Фельдшеры-прапорщики армии были не нужны, и мне пришло переквалифицироваться в старшину роты. Фамилию мне удалось сменить без особых хлопот: командир части сначала удивился, но когда я объяснил, что у бабушки моей выжили только дочери, а у отца и без того хватает внуков, он подписал рапорт…

* * *

Стоявшая передо мной бутылка давно опустела, и я, повернувшись, достал из холодильника новую. В этот момент дверь за моей спиной тихонько распахнулась, и в кухню неслышно скользнула Аня.
– Викентий Иванович!
– Садись, помощница!
Она послушно примостилась на стуле, но посмотрела на меня неодобрительно. Я сделал вид, что не заметил этого взгляда. Можно было, конечно, напомнить ей, кто имеет право одобрять или не одобрять в этом доме, но сейчас этого не хотелось.
– Будешь? – я взялся за бутылку.
Она отрицательно покачала головой.
– Тогда я один.
– Может вам хватит? Вторая бутылка…
Секунду я, раздумывая, смотрел на нее, решая: прогнать или сделать вид, что ничего не слышал. И выбрал второе. Молча наполнил до краев стоявший на столе стакан и осушил его в два глотка. Водка знакомо обожгла горло и жестким теплом ударила в желудок. А вкус спирта тут же исчез, занюханный корочкой хлеба. Так когда-то пил мой отец…
– Я же говорила вам, что не надо ехать… – она смотрела на меня взглядом встревоженной матери. Хотя моя мать никогда за меня не тревожилась…
– Провидица. Кассандра ты наша…
Я погладил ее по щеке. Она, всхлипнув, вдруг схватила обеими руками мою ладонь и прижала ее к лицу.
– Видишь ли, Аннушка, от того, уехал я или остался, ничего не изменилось бы. Это обстоятельства. Те самые, которые от человека никак не зависят. И не надо обвинять в них невиновных. Ясно?
Я еще что-то говорил, а она смотрела на меня, раскрыв глаза. За окном давно сгустился черный весенний вечер, у подъезда моего дома стояла черная машина, где настороженно следили за выходящими из дверей двое в черных костюмах, и на душе у меня было также черно и тоскливо. И хорошо, что в такую минуту в моей одинокой квартире оказался человек, способный дружески выслушать историю жизни несчастного и запутавшегося в обстоятельствах мужика. Каким бы ты ни был сильным, когда-нибудь каждому хочется, чтобы тебя выслушали и пожалели…
Час назад я говорил с Оксаной. Она послушно позвонила из автомата – я это понял по индикатору моего телефона, не определившего номер, – и мне пришлось сказать ей то, что говорить не хотелось. Что ей теперь нельзя показываться в аэропортах и вокзалах, потому что теперь фамилии из обоих ее паспортов известны (только дома я понял, как умело купил меня человек с усиками время последнего разговора), и что ей теперь вновь надо переходить на нелегальное положение, как несколько лет назад, когда мафия искала ее за долги. Но в тех долгах она была виновата сама, а в эту историю втравил ее я. И тогда ей было легче, потому что ее хотя бы номинально могла защитить милиция. Сейчас же милиция, скорее всего, ее искала – не было причин сомневаться, что наши соответствующие органы уже обратились к коллегам за помощью. Ее могли объявить и в международный розыск. Как бы не относились к молодому государству со странным политическим режимом к западу от государственной границы, но объявленного в розыск человека там задержат и вернут назад. Потому что, несмотря на всю нелюбовь к России, наших уголовников там любят еще меньше, а разбираться, кто в самом деле уголовник, а кто нет, Запад не будет. Самая страшная мафия – это государство в руках мафии…
Прощаясь с Оксаной, я нажал комбинацию кнопок на аппарате. И умная машина ответила мне непрерывным сигналом в наушнике – мой телефон прослушивался…
У меня еще хватило сил встать из-за стола, раздеться и почистить зубы. Сумерки подступающего забытья уже сгущались в моем сознании, когда под одеяло скользнуло чье-то горячее и упругое тело. И я чисто инстинктивно обнял и прижал его к себе…

6.

Тревожная мелодия входного звонка ударила и продолжилась, не переставая, заполнив своим невыносимым звуком все вокруг. Очумело вскочив на постели, я затряс головой, стремясь стряхнуть этот надоедливый звон, но он не умолкал, тяжело ударяя по барабанным перепонкам. Машинально я резким рывком откинул одеяло, и из-под него показалась узкая девичья ступня с покрытым красным лаком ногтями. Я перевел взгляд левее: Аня спала, уткнувшись лицом в подушку, и надоедливый звук заставил ее только больше натянуть одеяло на голову.
Не успев еще толком осознать случившееся, я вскочил и, пошатываясь, побежал на тревожный звук. Задевая плечами за косяки и спотыкаясь об оставленную в прихожей обувь, я подскочил к двери, сдернул цепочку и повернул ручку замка. "Надо бы спросить кто", – мелькнула запоздалая мысль, но то, что я только что видел в своей спальне, вытеснило из головы все остальное, и я нажал на ручку…
Удар, профессиональный и точный, пришелся мне в левую челюсть. Падая, я зацепил рукой дверь стенного шкафа, она распахнулась и на секунду задержала нападавших, поэтому я успел сгруппироваться, свернувшись калачиком. Они били меня жестко и умело, метя носками черных ботинок в самые болезненные места. Поджав колени к груди и закрыв голову руками, я не сопротивлялся – сейчас это было бессмысленно. Сквозь узкую щель между пальцами я видел их лица, потные и напряженные, и узнал обоих – это были "бодигварды", с которыми я так невежливо обошелся вчера в гостинице. Сегодня они возвращали долг – и с лихвой: ожесточенно и, никем не сдерживаемые, пиная беззащитное тело на коврике в прихожей. Единственное, что мне оставалось: не обращать внимания на боль и постоянно двигаться, не позволяя им попадать носками ботинок в позвоночник и почки.
Они трудились надо мной с минуту или две, толкаясь в тесной прихожей; и теснота, к счастью, им надоела быстро. Худощавый – тот, что оказался вчера свидетелем записи и менее битым, наконец плюнул и достал из-за пояса короткую резиновую дубинку. Вернее, стальной тросик, запаянный в резину, – оружие спецвойск в советские времена, запрещенное впоследствии, но кое-где еще нежно любимое и сохраняемое.
Мне удалось угадать направление первого удара и двинуть ногой вниз, смягчая его. Но все равно дикая боль, несмотря на остававшуюся со вчерашнего в теле анестезию, перехватила дыхание и заставила опустить руки. В следующее мгновение огненный шар вспыхнул у меня перед глазами, и все исчезло…

* * *

Праздничный Дед Мороз сидел рядом со мной и, улыбаясь, ласково смотрел на меня лукавыми черными глазами. У Деда Мороза была коротко подстриженная седая борода, такие же седые с вкраплением черного вьющиеся волосы, и одет он был в накрахмаленный белый халат.
Я осмотрелся. Длинный коридор, залитый тусклым светом лампочек накаливания, тянулся за спиной Деда Мороза и терялся за дальним поворотом. Справа и слева были шероховатые стены, выкрашенные унылой больничной краской серого цвета, а позади в такой же стене подслеповато отсвечивало торцевое окно. Я находился там же – на койке в коридоре травматологического отделения, где меня оставили после процедурных дел. Я глянул на часы – дело шло к вечеру. Перед гипсовкой мне что-то вкололи, и я проспал полдня.
Дед Мороз улыбнулся, и широкие паутинки морщин побежали от его глаз к вискам.
– Здравствуйте, Михаил Борисович!
– Здравствуйте, – снова улыбнулся он и накрыл пухлой ладошкой мою руку. – Как себя чувствуете?
– Нормально.
– Ничего не болит?
Я прислушался к себе. Ныла нога, и в голове слегка постреливало.
– Терпимо.
– Правильно. Ушиб голени и шишка на голове. Не тошнит?
– Нет вроде бы.
– У вас крепкая голова.
Я глянул вдоль койки. На левой голени – от щиколотки до колена – белел гипс.
– Не волнуйтесь, у вас только ушиб, – успокоил меня человек в халате. – А гипс… Кто вас бил?
– Двое. Один пониже, худощавый, второй такой здоровенный амбал…
– Я так и понял. Они приехали вместе с вами, и им очень хотелось, чтобы у вас был перелом. Мне не жалко. Я велел наложить вам гипс. Хотя на самом деле там только ушиб; похромаете два-три дня – и все.
– Они поверили?
– Они потребовали снимок. У меня таких снимков полные шкафы. Я ополоснул один под краном, чтобы выглядел как свежий, и вынес им. Они уехали очень довольные… За что они вас? Из-за женщины?
Я молча кивнул. Можно было считать и так.
– Когда вы уже угомонитесь? Жена большого человека?
Я покачал головой:
– Я не встречаюсь с замужними. Просто на нее имели виды.
– А-а… – понимающе протянул он. – Тогда у вас есть оправдание. Не отступитесь?
– Ни за что!
– Берегитесь. Как мне показалось, это серьезные люди…
Он еще что-то говорил, а я с умилением смотрел на его озабоченное лицо праздничного Деда Мороза. Господи! Эти двое привезли меня сюда! И еще, наверное, подняли тарарам, потребовав заведующего. Вот он, получите! Ублюдки…
Когда я еще только разворачивал свой турбизнес, ко мне попросилась на работу черноглазая Люба, выпускница школы, не поступившая в институт. Она хорошо знала английский, и для начала я определил ее в офис – работать с клиентами и отвечать на звонки. Через два месяца она повезла первую группу туристов, а еще через полгода уже считалась лучшей старшей группы в фирме. Люба работала настолько хорошо, что я доверял ей самые ответственные маршруты – и хорошо платил за работу. Она умела ценить доброту, и, когда пару раз стала свидетелем ставших тогда обыденными моих приступов (боль в груди сгибала меня вдвое), свела меня со своим отцом, Михаилом Борисовичем. Тот без лишних слов засунул меня за экран рентгеновской установки, а спустя несколько минут вышел ко мне с большим мокрым листом пленки в руках.
– Выше голову, юноша! – сказал он весело, и от этих слов мне сразу стало спокойно и хорошо. – Когда мне было сорок, тоже казалось, что жизнь кончена. У вас она только начинается. Все у вас в порядке, за исключением остеохондроза – вот этого отложения солей в грудине, которое и дает себя знать. Спорт, милый мой, побольше движения и поменьше тяжелой пищи – вот и все, что вам надо…
Потом мы говорили о Любе, я искренне хвалил ее, а Михаил Борисович довольно улыбался. Как я понял, Люба в ту пору зарабатывала больше, чем родители вместе взятые, и это тоже посчитали мне в заслугу – совершенно непреднамеренную.
Тем же летом Люба со второй попытки поступила в институт. Родители ее были медики, она пошла по их стопам, поэтому и оставила нас – совмещать учебу в мединституте с работой было невозможно. Я искренне горевал, и на прощание закатил маленький банкет, на который пригласил ее родителей. Сейчас я понял: этого не забыли…
– Как Люба, Михаил Борисович?
– Люба?.. – паутинки морщинок Деда Мороза вновь побежали к его вискам. – Она всерьез решила сделать меня дедушкой, и через месяц я им буду. Я говорил ей: не спешите, закончите оба институт. Но вы же знаете мою дочь. Она сказала: папа, ты уже старый, тебе пора иметь внука! Молодежь, они всегда спешат…
По лицу Деда Мороза было видно, что он нисколько не огорчен торопливостью дочки.
– Ладно, не буду вам больше надоедать, – Дед Мороз пристал со стула. – Скоро вам привезут одежду и костыли, – он снова улыбнулся, – и вы можете ехать домой. Здесь вам делать нечего. Те двое давно уехали. Какая-то милая девушка, что ответила по вашему домашнему телефону, сказала, что сделает все точно и правильно.
– Михаил Борисович! – я благодарно пожал обеим руками его ладошку.
– Не надо, юноша. Лучше будьте впредь осторожнее. А, кстати, что это за девушка? Не та ли?
– Нет. Это Аня, моя секретарша.
– Вы держите секретаршу дома? – уже знакомые мне паутинки вновь побежали к вискам.
– Временно приютил – ей негде жить. Но это не из-за нее.
– Ну, вам виднее, – он встал, прощаясь, и я вдруг неожиданно для себя спросил:
– Почему вы не уезжаете, Михаил Борисович? От этих отморозков? Ладно, мне некуда, а вы?
Он почему-то ничуть не удивился. Только грустно покачал головой.
– Мне тоже некуда. Это здесь я Михаил Борисович Зильберман, еврей и сын еврея. Но мою маму звали Анастасия Никитишна, поэтому там я русский. Поскольку мою жену зовут Зоя Ивановна, то и мои дети там тоже русские. Вот и все. Мне некуда. Да и не хочу. В последние годы здесь хоть реже стали вспоминать вспоминать, что я – еврей. Людей сегодня мало интересует, кто какой национальности. Не до того. Мне это нравится. Еще бы жизнь была получше… Поправляйтесь!
Он быстро засеменил по коридору – маленький, толстенький в своем широком белом халате, почти таком же белом, как его голова…

* * *

Аня появилась только к вечеру (видимо, быстро отыскать пару хороших костылей оказалось делом непростым), и под ее тихие вздохи я быстро оделся и заковылял по коридору. Костыли она привезла хорошие, металлические, с упорами под локти, и я быстро с ними освоился, решительно отвергнув ее попытки помочь. Воспоминания о прошедшей ночи были еще свежи, и хотя я был твердо уверен, что ничего между нами не произошло – слишком много было выпито накануне, воспоминания все равно были не в радость. Видимо, и она поняла это, поэтому лишь молча шла рядом, время от времени тихонько вздыхая.
И только в такси она обронила тихо:
– Ваш сын звонил.
– Костя?! – от неожиданности я так сильно вцепился в ее плечо, что она ойкнула. – Что ты ему сказала?
– Ну… Что вы в больнице.
– Господи!
Я закрыл лицо ладонями. Все стало ясным в один миг. А я-то думал, что они просто сводят счеты…
Я уже не удивился, увидев из окна машины свет в окнах своей квартиры. Самолет из Вены прилетает в Москву утром…
На пороге мы молча обнялись, и я, несмотря на все, с радостью смотрел на сына. Он еще вырос, уже догоняя меня, хотя широты в плечах и груди ему пока не доставало. От матери он унаследовал светлые волосы и голубые глаза, но черты лица были моими – замечательный мальчик, умный, красивый, отзывчивый. Лишь только узнал, что отец в больнице, ни на минуту не задумавшись, полетел в аэропорт. И не надо было спрашивать теперь, кто сообщил ему неприятную новость…
Но это было еще не все. Мы заканчивали свой тихий семейный ужин, когда в дверь позвонили. Открывать пошла Аня, а я лишь взял наизготовку свой металлический костыль – на этот раз я был наготове, и непрошенным гостям пришлось бы туго.
Но костыль не понадобился. Удивленная Аня проскользнула в прихожую, а вслед за ней в дверях появилась… Оксана!
Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, затем я решительно подвинул соседний стул.
– Раздевайся, проходи. И раз уж все собрались, давайте знакомиться…

7.

– Из тебя получается неплохая свекровь.
– Тебе бы все шуточки! – Оксана с обиженным видом сидела на постели, нервно закручивая распущенные по плечам волосы в узел. – Я все вижу и слышу. Заперлись, шушукаются и хихикают. А потом затихают – целуются. Неужели тебе все равно?
Мне было не все равно. Я и сам прекрасно видел, какими взглядами обменивается (как им казалось, украдкой) эта парочка. Это кольнуло меня наутро после первой семейной ночи под крышей родного дома. На минуту стало обидно, что девушка, сутки назад решительно залезавшая ко мне в постель, в следующую ночь не менее решительно предпочла другого. Но этот другой был моим сыном. И он заслуживал, чтобы предпочли его. В конце концов я сам был виноват, уложив их спать в одной комнате – другого варианта в двухкомнатной квартире не выходило. А если учесть, что обоим около двадцати: ему чуть больше, ей чуть меньше…
– Окрутит она парня – и все! А ему еще учиться сколько! Ты об этом думаешь?
Я не думал. Я не мог и не хотел заглядывать так далеко. Не имел права. Хотя из Ани будет хорошая жена. Конечно, парню всего двадцать и ему еще учиться и учиться. Но я сам женился в двадцать, а учился потом. Не пропал. Не это главное. Пусть женится, если хочет. Пусть, если пожелает, не женится. Главное сейчас не в этом.
– Что молчишь?
– На тебя любуюсь. Насмотреться не могу.
– Правда?
– Самая настоящая.
– Самец…
– А почему бы нам не сделать другого сына? Раз этот непослушный… И ты его женишь на ком захочешь.
– Ты… Ты это правда? – она птичкой вспорхнула мне на грудь. – Ты действительно этого хочешь?
– И даже прямо сейчас.
– Ах ты, сатир…
"Хорошо, что уже не старый!" – успел подумать я, прежде, чем эта и все другие мысли улетели далеко-далеко…
Когда она уснула, я тихонько встал, накинул халат и прямо босиком прошел в кухню. Лунного света, лившегося в не зашторенное окно, было достаточно, чтобы найти на полке сигареты и зажигалку. Но, прежде чем затянуться горьким дымом, я осторожно выглянул в окно. Большая черная машина стояла на прежнем месте, и даже сквозь тонированные стекла было заметно мерцание огней приборной доски. Там тоже не спали…
В сорок лет к смерти относишься не так, как в тридцать. В тридцать, когда впервые после щенячьего восторга юности приходит ясное осознание конечности твоего существования, нападает страх. Настолько тяжелый и панический, что вечерами бывает трудно уснуть: боязно, что утро для тебя может не наступить. К сорока со своей предстоящей смертью свыкаешься. Но начинаешь бояться за жизнь других…
Эти двое спокойных суток, что мои новые добрые знакомые подарили мне (видимо, только потому, что я им был пока не нужен), прошли, как один миг. И нам всем было весело и хорошо. Надо проработать несколько лет в туризме, чтобы узнать, как можно в самый тяжелый момент сделать людям хорошо. Однажды, когда моя группа челноков летела в Стамбул, в воздухе отказал один из двигателей ТУ. Самолет пришлось сажать по аварийному коду в Киеве. Все обошлось, если не считать загоревших при ударе о бетонную полосу колес. Мои челноки вышли из салона самолета с твердым намерением никогда больше туда не возвращаться. Но в здании аэровокзала их ждали два ящика холодной водки и закуска, которую собрали на скорую руку мои киевские партнеры, которым я позвонил, пока самолет еще был в воздухе… Словом, когда через три часа в Киеве приземлился резервный самолет, в Стамбул полетели все.
С той поры каждый автобус с моими туристами или просто моя группа в самолете или поезде имели в запасе это спасительное средство. Задержки на таможне, непредвиденная замена отелей, сбой в организации экскурсии – все это компенсировал алкоголь, к обоюдному удовольствию обеих сторон. Я ли сам вез туристов или ими руководил один из моих старших; в трудную минуту заветная сумка извлекалась из багажного отделения, и для всех начинался праздник – непредвиденный, потому и особенно ценимый впоследствии.
Эти два дня праздник в моей квартире шумел, не переставая. Мне запретили выходить из дому (да и куда далеко я мог уйти на костылях!), но никто не запрещал мне принимать гостей. Телефон в квартире работал, и никто из старых друзей не отказался навестить нечаянно и так неудачно упавшего на лестнице товарища.
– Никогда не думала, что у тебя столько друзей, – сказала мне Оксана на второй день. – Среди них инвалиды… Они что, действительно работали в твоей фирме?
– Это было выгодно. Я получал большую льготу по налогам.
– А ты, оказывается, хитрый! – засмеялась она, украдкой целуя меня за ухом. – Я с самого начала знала, что с тобой можно иметь дело.
Все эти дни она светилась от радости – я представлял ее гостям как свою невесту. Это, плюс постоянная атмосфера радости в доме полностью вытеснили из ее памяти неприятные воспоминания предыдущих дней.
Попалась она им в руки просто и примитивно. После нашего единственного вечернего разговора по межгороду она почувствовала неладное и достала подаренную мной в аэропорту визитку. Популярный ведущий политической программы одного из главных российских телеканалов откликнулся сразу. Пару лет назад мы познакомились в Испании – жили в одном отеле. Было выпито много водки и вина, я помог телезвезде деньгами – свои он просадил быстро и оказался на подсосе – а взамен получил горячее заверение в вечной дружбе и приглашение звонить в любое время суток. Я знал цену обещаниям москвичей, поэтому особых иллюзий не питал. Но мой московский знакомый был недругом (как он тогда уверял) моего нынешнего главного недруга, к странному происшествию в крае профессионал равнодушным остаться не мог, поэтому я и рассчитывал на журналиста. Я не учел одного: времена меняются, недруги политиков, получив хорошую прибавку к жалованью, становятся их горячими сторонниками, что и случилось с моим испанским знакомым. Когда Оксана утром следующего дня пришла к нему с кассетой, ее уже ждали…
Я был виновен в том, что ее жизнь, равно как и жизнь моего Кости и Ани висели сейчас на волоске. И я должен был вину свою искупить. Тосты, звучавшие в эти два дня в моей квартире, помогли им на время забыть о неприятностях. Но далеко не только затем шумела-гуляла попойка в моем доме.
Инвалиды, работавшие в моей фирме, действительно помогали мне когда-то вполне официально уйти от дурных налогов. Но когда я позвал к себе на работу первого из них – Толю Гуринова, я меньше всего думал о налогах…
Мы служили сверхсрочную в одной роте, вместе мотались по учениям, и когда на крутом повороте скользкого лесного проселка наш ГАЗ-66, сначала пошел юзом, а потом, соскочив с дороги, пошел кувыркаться по склону, мы сидели рядом в кузове…
Рядом оказались и наши койки в госпитале. Именно там я познакомился с врачом божьей милостью Наумом Львовичем, и от больничной скуки освоил его считавшуюся тогда шарлатанской науку ставить диагнозы по линиям рук – кроме меня, похоже, никто в ту пору желания учиться у Львовича не проявил. Но даже Наум Львович не смог помочь Толе стать на ноги; из госпиталя его выписали инвалидом. Мы жили по соседству, и, когда у меня появилось свое дело, я пригласил его к себе – чтобы не спивался в одиночку. К моему удивлению Толя, получив первую зарплату и осознав ее значимость в сравнении со своей инвалидной пенсией, протрезвел раз и навсегда. Он оказался блестящим работником, и скоро я сделал его своим заместителем. Протез и трость не мешали Толе добывать для нас самые выгодные контракты на поставку нефти. Это он постепенно наполнил наш офис друзьями-инвалидами, с которыми успел свести дружбу за годы прозябания на пенсии. Все работали здорово: никто из клиентов моей фирмы не подозревал, что милая девушка, рассказывающая о прелестях отдыха на Кипре, прячет под столом костыли, а так лихо разъезжающая на кресле с колесиками милая дама за соседним столом, ловко делает это потому, что с детства передвигается только в коляске.
Эти люди ценили свою работу и то, что она им давала: когда у моих конкурентов длинноногие секретарши или шустрые, рано познавшие смысл текущего времени, пареньки перебегали в другие фирмы, унося с собой наработанные связи и тщательно охранявшееся ноу-хау, меня не предал ни один. Поэтому, переводя бизнес в столицу края, я взял с собой почти всех, и все здесь неплохо устроились. Они считали фирму родной, а Толя предложил получить нам налоговую льготу. Чтобы набрать нужное число инвалидов, мы наняли еще с десяток колясочников. Они работали с домашних телефонов – обзванивали клиентов и предлагали им новые маршруты. Нам это стоило копейки, но колясочники так не считали – они получали за свою работу в несколько раз больше своих нищенских пенсий. Несколько раз в год я свозил их в офис, мы пировали до первых петухов, и, как мне казалось, эти встречи они ценили еще больше, чем деньги, что два раза в месяц развозили им по домам…
Кроме Толи и других бывших сотрудников, меня навестили еще несколько человек. Эти были здоровы и обязаны мне по нынешней работе – есть люди, которые не забывают, что их детей спасли от смерти. Один приехал с чемоданчиком и быстро выявил три жучка, которые установили в квартире, когда Аня ездила за мной в больницу. Видимо, техников спугнул Костя, поэтому ряд мест в квартире не прослушивался, и теперь я знал эти места. Подполковник милиции приехал в штатском. По телефону я не мог сказать ему нужное, но он сообразил сам. В перерыве застолья я показал ему черную машину у подъезда, объяснив, чьи там люди и что мне от него понадобится.
– Сделаем, Иванович! – спокойно пообещал подполковник. – Но только минут на двадцать-тридцать, не больше. Хватит времени?
– Хватит. Вот он позвонит, – обнял я за плечи Толю. – А вы… Вам это чем грозит?
– Практически ничем, – улыбнулся подполковник. – Ну, позвонили, сказали, что в машине прячутся вооруженные террористы… Тем более, эти-то вооружены. Кто звонил – неизвестно, а проверить сигнал, установить личности задержанных – в отделении, конечно, – наша прямая обязанность. В таких делах бывают перегибы – погорячились мои ребята, когда эти стали выступать. А выступать они будут… Вот и не разобрались сходу, не разрешили уважаемым людям позвонить начальству. Выговор руководителю операции: мне, значит, – это максимум… А если и больше – не страшно. Я давно мечтаю о пенсии…
В первый день праздника в моем доме Толя много фотографировал. Назавтра он принес снимки, и все с любопытством их разглядывали, передавая друг другу. Однако часть снимков Толя передал мне тайком, и я их надежно спрятал.
Все было обсуждено за эти два дня, все распланировано и намечено. Я спешил: было неизвестно, каким временем располагаю. И вот теперь, когда все было сделано, заведенная внутри меня пружина, грозила сломаться от перенапряжения. У меня уже не оставалось сил был веселым и счастливым женихом, отцом, хозяином…
Словно в ответ на эту мою мольбу на площадке за дверью квартиры послышались осторожные шаги. Затем в замок моей двери вставили ключ и, осторожно повернув, вывели из паза на косяке ригель. Я подобрал костыли и, выпрямившись, стал ждать. Все свои, у кого были ключи от квартиры, спали сейчас глубоким сном. Ко мне пожаловал непрошенный гость…

* * *

Это был мой старый знакомый с усиками, и, не ожидая увидеть именно его, я поставил блок. Этому приему меня научили на Крите: мысленным сигналом у нежелательных свидетелей отключается связь зрительных нервов с мозгом: они все видят, но никак на это не реагируют. Такое бывает и у сильно уставших людей. В свое время блоками развлекался известный иллюзионист Вольф Мессинг, проходя мимо всех постов в Кремль на встречу к Сталину без пропуска. Никогда не думал, что это понадобится мне…
Человек с усиками спокойно прошел мимо меня и направился к спальне. Мне это не понравилось, и я окликнул его.
– Вот вы где, – ласково сказал он, оборачиваясь. – А я и не заметил.
– Я был на кухне.
– Действительно, я же видел огонек сигареты через окно. И что это меня понесло дальше? – в его словах был явный отзвук вопроса, но я сделал вид, что не почувствовал его. С усатеньким надо было держать ухо востро.
– Проходите, – сделал я радушный жест.
Он спокойно, будто пришел на званую встречу к другу, а не вломился только что в чужую квартиру, прошел в кухню и по-хозяйски устроился за столом. Я примостился напротив. Теперь уже было ясно, с чем этот человек пришел ко мне. Потому, что пришел именно он – де-факто вторая по значимости фигура в этой навозной краевой власти. Посторонним такие важные секреты не доверяют.
– Нам, наконец, удалось связаться с вашим учителем, – спокойно пояснил ночной гость. – Но его секретарь сказал, что он будет разговаривать только с вами. Вот, – он достал из кармана миниатюрную трубку мобильного телефона.
– И что я должен сказать?
– Что мы согласны на его условия. Необходимые документы будут у него завтра.
– И это все?
– Все.
Последнее слово он вымолвил так, что волна холода прокатилась у меня внутри. Для меня и всех, кто тихо спал сейчас под этой крышей, это действительно означало все. В этом крае нежелательные для власти люди, случается, исчезают тихо и бесследно. Портреты самых известных при этом даже вывешивают на милицейских стендах – для всеобщего розыска. Только вот почему-то никогда никого не находят…
Человек с усиками тем временем набрал на трубке нужный номер, и, убедившись в соединении, протянул ее мне.
– Алло, – услышал я тихий голос.
Несмотря на все происходившее, я не смог справиться с волнением. И только сглотнув набежавшую в рот слюну, тихо вымолвил:
– Здравствуйте, Учитель.
– Здравствуй, Владик, – спокойно ответили в наушнике, и голос моего собеседника был таким, будто не было этих лет расставания, а звонить мне ему за полночь было самым обычным делом. – Как дела? Как жизнь?
– Нормально. Живу, – я сделал короткую паузу, – пока.
– Понятно. (Мне показалось, что человек на другом конце линии улыбнулся.) Ладно, знаю, что за мной должок. Тебе что велели сказать?
– Что они согласны на все условия. Документы будут завтра.
– Вот и привози.
– Я?
– А кто ж еще? Заодно и поговорим – давно не виделись. Тут всего шестьсот километров, дорога хорошая, так что жду тебя к завтраку.
Я вопросительно глянул на ночного гостя, но тот, уже все поняв, выхватил трубку из моих рук.
– Послушайте! Мы… Я…
Но на другом конце линии, видимо, уже положили трубку. Лицо усатенького перекосилось, но он тут же взял себя в руки.
– Одевайтесь и спускайтесь вниз. Быстро! Я… Вам все скажут.
Хлопнула дверь, и я обессилено откинулся на спинку стула. Смерть только что тихо пролетела у меня над моей головой. Но это был еще только первый ее боевой заход…
Собрался я по-военному быстро. Медлить было нельзя – за мной могли подняться, а я не хотел, чтобы эти гориллы кое-что увидели. Записку оставлять не стал: хотя до моего возвращения (вернее, исполнения ответственного поручения) людям в этой квартире ничего не угрожало, подстраховаться казалось не лишним. Я набрал на панели своего хитрого телефона нужную комбинацию цифр. Все, теперь оставалось надеяться, что собранная в подвале электроника не подведет…

8.

Доехали мы удивительно быстро. Удивляться, впрочем, было глупо – я почти всю дорогу проспал на мягком заднем сиденье служебного "вольво". Мне милостиво позволили пребывать там одному, видимо, посчитав, что со сломанной ногой из салона выпрыгнуть мне будет затруднительно. Да и оставшиеся дома заложники гарантировали конвоиров от такой неприятности.
Конвоиров мне отрядили всего двоих, один из которых к тому же сидел за рулем. Это были все те же ребята из "бодигвардов": высокие, одетые в одинаковые черные костюмы и молчаливые – всю дорогу я не услышал от них ни единого слова. Даже во время редких остановок, когда они выходили на несколько минут размяться и поменяться местами. Я в это время оставался в салоне – полусонному, мне выходить не хотелось, а они не предлагали.
"Бодигварды" были незнакомые, поэтому я их и не донимал. У знакомых обязательно спросил бы, каково бить человека по голове дубинкой, от хорошего удара которой у зэка в зоне разлетается пополам фуфайка на спине, а штаны становятся мокрыми от мгновенного недержания…
Конвоиры хорошо знали дорогу, или же их хорошо проинструктировали; как бы то ни было, было около семи утра, когда "вольво" мягко притормозила у роскошного особняка за высоким глухим забором. Судя по всему, это был один из элитных московских пригородов: вокруг громадились такие же особняки за заборами, и люди здесь держались настороже. Не успели мы остановиться, как несколько глазков внешних телекамер, закрепленных на нашем и соседних домах, взяли нас в фокус.
– Вот!
Конвоир, сидевший рядом с водителем, обернулся ко мне и протянул запечатанный конверт.
– Передадите ему, – он кивнул в сторону ворот дома, – и сразу возвращайтесь.
– А если не отпустят? – не удержался я.
– А вы постарайтесь, чтобы отпустили, – тоном, не допускавшим возражений, посоветовал конвоир. – Идите!
– Не пойду.
Он недоуменно посмотрел на меня.
– Сначала я хочу позвонить домой и убедиться, что с моими все в порядке.
Видимо, его проинструктировали на этот счет, поэтому он молча достал из внутреннего кармана пиджака мобильник. Но номер набрал сам – на этот счет его, видно, тоже предупредили. Теоретически я мог позвонить из особняка, но звонки оттуда могли контролироваться. Этот выглядел вполне невинно и даже лояльно: я собирался говорить при свидетелях.
Второй зуммер в наушнике проследовал за первым, затем прозвучал третий, четвертый… В горле у меня начало сохнуть.
– Алло! – ответил мне, наконец, сонный мужской голос. – Я слушаю.
Я едва не вскрикнул. Все получилось. Подвальная электроника не подвела и послушно переадресовала мой звонок по нужному номеру. Голос в трубке принадлежал Толе Гуринову.
– Доброе утро, это я. Извини, что разбудил.
– Ничего, все нормально.
Он тоже узнал мой голос. И проснулся. Оставалось сказать нужные слова.
– У меня все в порядке. А у тебя?
– У меня тоже, – сказал он нужную фразу и вдруг добавил неожиданно: – Не волнуйся, все будет хорошо.
– Тогда до встречи, – поспешил я и отключил мобильник.
Конвоир молча взял у меня трубку. Разговор его не насторожил – ничего особенного. Вряд ли он насторожил и тех, кто слушал его в крае. Если они хоть что-то услышали – я запрограммировал на этот разговор создание помех. Я запрограммировал на этот разговор антиопределитель – номер, куда был переадресован звонок, они тоже не узнают. А сейчас моя подвальная электроника методично стирает собственную память – даже если они раскрутят аппарат, то не узнают ничего. Есть прием и против лома…

* * *

Учитель встретил меня пороге дома, и мы молча обнялись. Это случилось как бы само собой – я даже и удивиться не успел. Теплая встреча двух хороших знакомых. Учителя и, пусть и незадачливого, но оперившегося ученика.
Со времени нашего расставания, он, казалось, не изменился. Все те же темные, волнистые, чуть тронутые сединой волосы, слишком правильные, чтобы их сходу запомнить, черты лица; подтянутая фигура образцового полковника. И те же сильные руки. Разве что (возможно, это только мне показалось) взгляд его стал острее и жестче. На Крите, в Элунде, глаза были добрые…
Без лишних предисловий я протянул ему конверт. Он так же, без церемоний, немедленно вскрыл его, достал сложенный вдвое листок и быстро пробежал его глазами. Удовлетворенно кивнул.
– Посиди пока, – он указал на большой кожаный диван, который в этой роскошной гостиной казался совсем маленьким. – А мне надо кое-что сделать. И вот что, – он обернулся и взял со инкрустированного столика большие ножницы. – Сними этот свой камуфляж, он выразительно посмотрел на мою загипсованную ногу. – Больше он не понадобится.
Пока я осторожно кромсал гипс на своем диване, хозяин стучал по клавишам компьютера за столом в дальнем углу гостиной. Я не удивился, что он сразу распознал обман. Любой медик, даже самый зеленый, легко вычислит по походке симулянта с якобы сломанной ногой, пусть даже тот и наловчился манипулировать костылями. Хорошо, что медики не служат в "бодигвардах"…
Осторожность мне пригодилась. Я чуть не щелкнул ножницами по заранее приготовленному конверту, который этой ночью, собираясь, сунул поглубже за гипс. Предосторожность была не лишней. Перед поездкой меня вежливо, но тщательно обыскали. Даже пачку сигарет – единственное, что я захватил из дому, выпотрошили. Но то, что они искали, было здесь. Фотографии паспортного размера – мои, Оксаны, Ани и Кости. Короткие данные для паспортов – новые имена, фамилии, даты рождения. И деньги. Пожалуй, маловато для того, чтобы обзавестись новыми паспортами, но это было все, что нашлось в доме.
– Покажи.
Учитель стоял рядом. Я молча протянул ему вскрытый конверт.
– Ты прав – начинать надо было с этого, – кивнул он, мгновенно просмотрев и оценив его содержимое. – Но мы не опоздали. Иннокентий! – громко позвал он.
В гостиную вошел высокий и худой молодой человек. Заспанный. Видно, дремал где-то рядом в кресле или на диване. Хозяин без лишних слов протянул ему конверт, предварительно достав и вернув мне лежавшие там деньги.
Иннокентий просмотрел бумаги более тщательно. Но осмотром, видимо, остался удовлетворен – сложил все обратно в конверт и сунул его в карман.
– Чтобы к трем все было готово, – твердо сказал хозяин.
Иннокентий было дернулся, но его остановили легким жестом.
– Дополнительно по тысяче за каждый паспорт.
Иннокентий согласно кивнул.
– И чтобы все подлинное, – добавил хозяин. – Чтобы все данные на людей были в компьютерной базе, как и положено. Сам проверю. И чтобы по каждому документу без вопросов в любую страну.
– Визы проставить не смогу! – встрепенулся Иннокентий. – На визы неделя нужна. Это же посольства! Тут другие деньги…
– Обойдется без виз, – хозяин посмотрел на меня, и мне показалось, что я уловил тень улыбки в этом взгляде. – Он у нас опытный путешественник и хорошо знает, где нас пока принимают и так…
Потом мы завтракали. Стол был накрыт в соседней комнате, и эта сервировка менее всего походила завтрак. Здесь было все и еще чуть-чуть. Разве что отсутствовало крепкое спиртное.
– Сегодня последний день – я сворачиваю дела в этой стране, – пояснил хозяин, заметив мой недоуменный взгляд. – Суетно здесь стало, – он еле заметно улыбнулся, и я понял смысл этой улыбки. – И встречу надо отпраздновать. Не стесняйся. Помнишь, ты рассказывал мне, что в Испании подают к завтраку шампанское? Представь, что мы в Испании.
Неожиданно я ощутил приступ голода. Поэтому без дополнительных приглашений плюхнулся на стул и потянул из серебряного ведерка, наполненного льдом, бутылку "Дон Периньона" в крахмальной салфетке. Хозяин вежливо позволил мне наполнить его бокал.
– За встречу! – прозвучал короткий тост.
Несколько минут мы молча ели – проголодались оба. Но он меньше. Я еще терзал зубами копченую семгу, когда он изящно положил салфетку на стол и сам налил мне шампанского.
– Ешь! – коротко заметил, увидев мое движение. – Но не спеши. У нас много времени – банки в Европе откроются только через пару часов. Они сбросили мне деньги в оффшор, но я хочу дождаться, когда их переведут в нормальный банк. Поэтому рассказывай. Все.
Меня словно прорвало. Даже если бы Учитель приказал мне сейчас замолчать, я не смог. События последних дней вперемешку с давними делами – все это кипело и выливалось наружу, как сквозь прорванную плотину. Он слушал молча.
Он продолжал молчать и после того, как я, так же внезапно, как и начал, умолк и вновь навалился на еду. Только время от времени поднимал свой бокал, наблюдая как покидают шампанское последние пузырьки.
– Я с самого начала предполагал, что они выйдут на тебя, – наконец, тихо сказал он, поставив бокал на стол. – И понимал, что тебе придется несладко. Но чтобы так… Отморозки! Ладно! – он решительно встал. – Где наша парочка доблестных охранников? Я сейчас!
Я тоже встал и подошел к окну. Из-за прозрачного стеклопакета было хорошо видно, как человек с выправкой образцового полковника подошел к "вольво" у ворот, и на водительской дверце плавно поехало вниз стекло. Спустя несколько секунд обе дверцы машины синхронно распахнулись, и "бодигварды" послушно последовали за хозяином в дом. Я не удивился. Видел подобное на Крите. Как-то официант в ресторане (потом выяснилось – из бывших соотечественников) нагло плюхнул перед нами тарелки, из которых на нежеланных "русских" полетели брызги соуса. Учитель сказал ему парочку не расслышанных мной слов. Через секунду официант ползал на четвереньках вокруг нашего стола, грустно подвывая на тусклую люстру. Хозяин за стойкой и посетители смотрели на все это, отвалив челюсти, в то время как Учитель спокойно терзал зубами седло барашка. Он не позволил официанту встать до тех пор, пока не покончил с едой, и никто в зале не посмел ему помешать…
Хозяин вернулся так же быстро, как и ушел, и снова присел за стол.
– Хуже, чем я предполагал, – хмуро сказал он, вновь берясь за бокал. – Твое возвращение не планировалось. Довезли бы только до ближайшего леса. Черт! – он стукнул кулаком по столу, и я замер, впервые увидев его в гневе. – Они что, не знают, что, обижая моего ученика, обижают меня?!
Я сидел опустошенный. Я знал, с кем имею дело, но такой резвости не ожидал даже от них. Вовремя я позвонил Толе…
Учитель взглянул на часы, встал и вышел в соседнюю комнату. Я вновь услышал щелканье компьютерных клавиш. Вскоре он вернулся заметно повеселевшим.
– Все в порядке. Что ж… Об остальном – потом.
Он достал из кармана пиджака плоскую трубку мобильника и быстро набрал номер. На другом конце ответили почти сразу.
– Слушай меня Валерий, сын Романа, – странным горловым голосом начал Учитель, и я похолодел, мгновенно поняв, с кем и зачем он сейчас говорит. "Почему Валерий, – успел только удивиться я, – и отчество другое. Ну конечно! Только ты один меняешь имена… Он все знал о себе и использовал отцовский дар. Только вот подлинное имя раскрывать постороннему не следовало. Это все равно, что снять бронежилет перед пистолетом. Очень хотелось стать губернатором? Ты б еще штаны снял и задницу подставил!"
Свободной рукой Учитель извлек из кармана авторучку и бросил ее в широкую пепельницу. Плеснул туда же из маленькой бутылочки и щелкнул зажигалкой. Маленький костерок вспыхнул посреди хрусталя, и языки пламени живо заплясали в острых гранях бокалов.
– Все уходит, уходит навсегда. Ты свободен, ты здоров. Все ушло…
Мурашки бежали у меня по коже от этого голоса, этих слов, и всего, что я видел сейчас. В это мгновение я понял, что испытывали люди в моем кабинете, когда я вываливал свой диагноз.
– Вечером я перезвоню, и тогда плохое не вернется больше никогда…
"Почему "перезвоню"? – удивился я (по канону этого не требовалось) и тут же все понял: Учителю нужно было спокойно покинуть страну. Если меня собирались довезти до ближайшего леса, то его могли встретить уже на пороге…
Спустя час мы встали из-за стола и вместе вышли в гостиную. Оба "бодигварда" сидели на знакомом мне диване и ровно дышали. Глаза их были широко раскрыты.
– В три один из них позвонит и доложит, что задание выполнено. К вечеру проснутся оба, – холодно пояснил хозяин в ответ на мой вопросительный взгляд. – И пусть тогда делают, что хотят. Ты знаешь, я не наказываю чужих слуг. Найдется, кому наказать. А у тебя будет фора…
На улице мы сели в одинокую "вольво" у ворот, причем мне предоставили обязанность водителя. Я не сидел за рулем со времени смерти Люси, но спорить не стал. Машина плавно покатилась по узкой асфальтовой ленте прочь от роскошного особняка.
– Не жаль оставлять? – не удержался я.
– Не жаль, – спокойно отозвался человек на пассажирском сиденье. – Это не мое – арендовал у хороших людей. Сам знаешь, людям нашей профессии не стоит обзаводиться чем-то постоянным в этом мире. Можно привязаться. Тогда будет труднее – сам знаешь.
Я знал, и только крепче стиснул зубы.
– Кеша будет ждать нас в ресторане на выезде к трассе – там и остановишь, – спокойно продолжил мой пассажир. – Теперь о деле. Ты помог мне – вот твои законные пять процентов комиссионных, – он сунул в нагрудный карман моего пиджака чек – я не успел запротестовать. – А это на дорожные расходы, – бросил он на полку передо мной зеленую пачку. – И еще кое-что, – он положил рядом трубку мобильника. – Это хороший телефон – запоминает последние исходящие номера…
В ответ на мой взгляд он еле заметно улыбнулся.
– Я выполняю свои обязательства. Но не беру ответственности за действия других. Не стоило им трогать моего ученика. Решать тебе. На Крите ты отказался от нашего дела. Может, сейчас, после всего, поймешь, наконец…
У ресторана нас ждал Иннокентий в своей "пежо", и мы с Учителем обнялись на прощание.
– Я все же не рекомендую тебе возвращаться, – сказал он, качая головой. – Это очень опасно. Уже вечером они поднимут на ноги всех. Мой самолет через два часа, и я не смогу тебе помочь…
– У меня там сын и жена.
– Я не думаю, что они посмеют…
Я глянул на него в упор, и впервые со времени нашего знакомства он опустил глаза.
– Выберешься – отдохни с месяц. Потом я тебя найду. Думаю, нам будет о чем поговорить.
Я так не считал. Но протянутую мне руку пожал искренне…

9.

Мне стоило большого труда не гнать машину. Стоял день, вдоль трассы было полно гаишников со своими "пушками"-радарами – можно было нарваться на неприятности. У меня имелись документы на "вольво" и даже удостоверение одного из "бодигвардов", более или менее схожего со мной лицом, но это была другая область – здесь могло не сработать. У меня не было водительских прав, но имелись деньги; однако это могло привести к задержке в пути. Задерживаться мне было нельзя…
Пост на границе края я проскочил без проблем: здесь служебная машина с тонированными стеклами и грозное удостоверение (я предусмотрительно не стал его раскрывать) сделали свое дело. Хотя до наступления темноты было еще далеко, я не стал больше испытывать судьбу. Свернул в ближайший город, где пристроил "вольво" на стоянке самой большой гостиницы – здесь она терялся среди других машин и вряд ли привлекла чье-нибудь внимание до утра.
В холле гостиницы работал обменный пункт и газетный киоск – это было все, что требовалось. В киоске я купил несколько местных газет с частными объявлениями и телефонную карточку. Мне нужна была машина, способная вызвать отвращение даже у самого принципиального гаишника. Судя по напечатанным в газете объявлениям, здесь таких монстров хватало. Я выбрал пару предложений, из текста которых следовало, что эти чудовища, столь расхваливаемые хозяевами, еще способны передвигаться, позвонил. Через полчаса у гостиницы притормозила видавшая виды, но старательно подкрашенная "шестерка". Владелец ее, юный горожанин с плутоватым взглядом, после короткой пробной поездки и расчета, без лишних расспросов передал мне документы на машину. Было слишком поздно для переоформления, да и не имело смысла. Отдав мне ключи, бывший владелец "шестерки" вскочил в такси и исчез – судя по всему, он решил, что у меня не все дома (я заплатил, не торгуясь) и боялся, что вдруг наступит просветление – я передумаю.
Когда я выехал из города, было еще светло. Пружина, заведенная у меня внутри сутки назад, распрямлялась с огромной силой, и сейчас я был готов гнать изо всех сил. Но сделать это не позволила машина – она ни за что не хотела ехать быстрее узаконенных 90 километров в час. Это было к лучшему. На редких постах ГАИ люди в форме, завидев мой корч, равнодушно отворачивались.
К столице края я подкатил уже затемно и, включив фары, осторожно миновал ее по объездной дороге. Скоро узкая асфальтная лента, прихотливо петлявшая среди мрачного леса, закончилась у ворот дачного поселка.
На всякий случай я затормозил у сторожки. Здесь уже стояло несколько машин: видимо с утра прошел сильный дождь, и хозяева местных ранчо, как обычно, не рисковали штурмовать по грунтовке высокий склон, нависавший над въездом.
Толина дача располагалась в дальнем конце поселка, из предосторожности я пошел туда кружным путем. Здешние дороги и тропинки были мне хорошо знакомы: сначала я помогал Толе строить его загородную недвижимость, а затем неоднократно бывал здесь с веселой компанией. Поэтому, когда возникла мысль укрыть моих близких от недреманного ока людей с хищными взглядами, я первым делом вспомнил об этом местечке.
Уже давно стемнело, но только начавшая убывать луна, выглядывала из-за облаков и хорошо освещала дорогу. Еще издалека я увидел ярко освещенные окна толиной дачи и облегченно вздохнул – мои были там. В свете луны ясно видна пустая улица перед домом; толиной "оки" с ручным управлением тоже не было. Значит, он сделал все, как договорились: привез людей и тут же уехал обратно.
И все-таки, несмотря на сиротливую пустоту улиц дачного поселка, стоявшую вокруг мирную тишину и громадное желание побежать к знакомому дому, я подбирался к нему, как к секретному вражескому объекту – легкими, быстрыми перебежками преодолевая освещенные участки и прячась в тени домов и деревьев. Когда за спиной осталась громада недостроенного особняка на соседнем участке, мрачно взиравшего во все стороны темными глазницами незастекленных окон, я свернул с дороги на заросший бурьяном огород толиного соседа и, согнувшись в три погибели, чтобы не мелькать над сухой травой, как уточка пробрался к дому.
Только за глухой, тыльной стеной толиного дома я позволил себе распрямиться. Прислушался. Вокруг было тихо. Еще когда я подползал к стене, мне послышался шорох в недостроенном доме, поэтому я несколько минут внимательно вглядывался в его темные окна. Но там было тихо. Если меня здесь ждали и увидели, тихо не было бы. Теперь я не смог бы убежать или спрятаться: я был на виду, на ярко освещенном луной пространстве – отличная мишень даже не для самого лучшего стрелка.
На цыпочках, чтобы избежать звука шагов на бетонной отмостке, я дошел до угла и осторожно выглянул. И тут же мгновенно отпрянул назад. На пожарной дороге, опоясывающей толин участок, в тени деревьев стояла черная машина. Та самая…

* * *

Не знаю, сколько я простоял за углом, обливаясь холодным потом. Но потом постепенно пришел в себя. Все было кончено. Они оказались проворнее. Возможно, удалось проследить мой утренний звонок. Но скорее всех моих гостей в те два дня взяли на учет, а выяснить, у кого есть дача или вторая квартира, потом тщательно проверить, для власти, располагающей сотнями послушных слуг в форме и без, – семечки. Я боролся с машиной, а машина, даже самая тупая, всегда сильнее человека.
Они даже не стали предпринимать особых мер к задержанию. Лишние исполнители – лишние свидетели. Из машины на дороге отлично просматриваются двери и все окна толиного дома. И всего тридцать метров бега по гладкой дороге. Не успеешь набросить засов изнутри, чтобы добраться до брошенного в углу веранды топора…
Здесь, с тыльной стороны дома я по-прежнему оставался незамеченным и, наверное, мог бы уйти, таясь. Но я не мог. За углом, из окон выливалось в весеннюю ночь глухое бормотание работающего в доме телевизора и слышались плохо различимые голоса. Судя по всему, в доме ничего не знали о засаде на пожарной дороге и близкие ждали меня. Как и те, в машине. Три живца для одной большой щуки. Чтобы наверняка…
Невольно прижимаясь к стене, я отодвинулся подальше от угла. Вдруг что-то больно врезалось мне в правый бок. Лестница, подвешенная на глухой стене. Лестница!
Когда мы подшивали с Толей проемы под крышей, над тыльной стеной посреди, между двумя балками, осталась дыра – длинные доски кончились, а коротких не хватало даже на половину расстояния.
– Давай сделаем здесь люк! – в шутку предложил я. – Вдруг забудешь дома ключи. Поднимешься по лестнице – и дома!
Мы посмеялись, но люк все же сделали. Шутки ради. Потом оба про него забыли – Толя был на редкость аккуратным человеком, из тех, кто ключи никогда не забывают.
Это было авантюрой, но сейчас у меня не было другого выхода. В доме можно будет включить телевизор погромче и даже открыть окно для большего шума – возможно, на пожарной дороге не услышат, как выбираются четверо…
Я осторожно снял лестницу с вбитых в стену гвоздей, и так же бережно, стараясь даже не зашуршать по дереву, приставил ее к стене. Медленно пополз вверх по скользким перекладинам. Видимо, дождь сегодня был сильный, лестница намокла, но только поэтому разбухшие перекладины не скрипели в пазах. Иначе от их музыки проснулся бы весь поселок…
Я благополучно добрался до верха стены и уперся руками в люк. Он легко поддался и поехал в сторону. И в этот миг что-то звонко щелкнуло в бревенчатую стену рядом с моим лицом. А в следующее мгновение сзади докатился звук выстрела.
Я бросил люк и обернулся. В темном проеме окна на втором этаже недостроенного дома в блестело в лучах луны круглое стеклышко и угадывалась темная человеческая фигура. Снайпер! Они посадили в дом снайпера, легко и просто прикрыв не просматриваемый с пожарной дороги подход. И пока я тут у стены выгибался, изобретая пути спасения семьи, снайпер хладнокровно следил за мной в свое стеклышко. Развлекался. И напомнил о себе, когда объект попытался скрыться…
С другой стороны дома хлопнули двери машины и послушался дружный топот. Вот теперь, действительно, все. Я повернулся на лестнице лицом к снайперу. Смерть надо встречать лицом – глаза в глаза. Пусть снайпер глянет в глаза человеку, которого убьет. Острая боль внезапно почувствовалось в правой щеке, и я машинально провел по ней рукой. На ладони осталась темная полоса. Расцарапало щепкой, сорванной пулей с обшивки стены. Ну и пусть.
Двое в черных костюмах выскочили из-за угла дома. И тут из недостроенного дома внезапно стукнул второй выстрел. Первый из бежавших споткнулся и носом поехал по влажной земле. Реакция у второго оказалась мгновенной. Он вскинул зажатый в руке "стечкин" и плюнул очередью в сторону недостроенного особняка. Эта очередь почти неразличимо слилась с третьим выстрелом…
Я словно смотрел фильм: странное оцепенение снизошло на меня, смыв все эмоции. Спокойно и не спеша я спустился с лестницы, подошел к двум лежавшим ничком телам. Перевернул на спину одно, за тем второе. Это были "бодигварды", три дня назад пинавшие меня ногами в прихожей. Но им, в отличие от тогдашнего меня, медицинская помощь не требовалась – разве что подвязать платком челюсти, чтобы не отваливались. Я решил предоставить это удовольствие другим.
Оставив убитых лежать, где упали, я пошел к недостроенному дому. На втором этаже, у оконного проема, согнувшись, тихо стонала женщина в камуфляже. Отшвырнув носком ботинка валявшуюся на полу винтовку, я сгреб раненую в охапку и понес к своим.
Они уже успели выбежать на выстрелы. Я молча прошел мимо в дом и уложил раненую на пол. Догадливый Костя мгновенно крутнулся и принес бинты и йод. Мог и не нести. Пуля "стечкина" вошла в тело снайперши прямо на правой грудью – покойник стрелял метко – и прошила легкое. Кровавая пена пузырилась вокруг пулевого отверстия, пока я не скрыл ее слоями бинта. Это было для успокоения. Жить раненой оставались считанные минуты.
Снайперша открыла глаза, и тут я узнал ее. Это она приходила ко мне в день, когда приехала Оксана. Так вот почему она стреляла в черных…
Раненая подняла руку к груди, и я, догадавшись, достал из внутреннего кармана камуфляжа бумажник. Раскрыл. Из-за прозрачным пластика кармашка смотрели строгие глаза мальчика лет шести. Еще одно мое обязательство в этом мире…
Снайперша закрыла глаза, и я медленно считал затихающие удары пульса на тонком запястье. Один, два, три… Все.
Затем я поднял с пола обмякшее тело и отнес его в черную машину, уложив его на сиденье рядом с водительским. Подумав минуту, перенес туда же обоих "бодигвардов", свалив их на сиденье позади. Потом, подобрав, бросил туда же и оружие. Мои смотрели на меня, остолбенев. Но мне было плевать. Я не хотел, чтобы у дома, где мне столько раз было так хорошо и уютно, валялось все это.
Я уже собирался захлопнуть дверцу, как вдруг на приборной доске запищала рация. И я машинально взял ее.
– Что там у вас? – спросил чей-то знакомый голос, и я почти сразу узнал его – тонкоусый. – Что слышно?
– Все тихо.
– Не спите, – упрекнул усатенький, – голос у тебя сонный. Отбой!
Я словно вынырнул из небытия. Я сидел на водительском сиденьи чужой машины, и рядом, привалившись лицом к стеклу дверцы, лежала мертвая женщина. Позади бесформенной грудой чернели еще два тела. У дома стояли в ожидании трое самых близких мне людей, которые чуть не стали такими же неподвижными и безгласными. Но очень вероятно, что могли стать такими в ближайшее время. И всему виной был сын сельского колдуна, появившийся на свет с хвостом. Его маленькая частная проблема. Его финансовые разногласия с одним гражданином. Это уже стоило жизни троим. Из-за этого еще четыре жизни висели на волоске. И это происходило в моей стране. Со мной, которого лучшие специалисты в мире учили эту страну защищать всеми доступными средствами. А я вместо того, чтобы заняться нужным делом, третьи сутки дрожу, как мышиный хвост…
Я достал из нагрудного кармана мобильник, подаренный Учителем, откинул панель микрофона. На зеленом табло послушно появились цифры номера. Я надавил на клавишу вызова.
Мне ответили почти сразу. И голос в наушнике нельзя было спутать ни с каким другим – я так часто его слышал по телевизору.
– Слушай меня Валерий, сын Романа, – горловым голосом сказал я, чувствуя как темная волна ненависти накатывает изнутри, – слушай меня внимательно…

* * *

Я высадил Оксану, Костю и Аню у въезда в следующий за столицей город – к вокзалу они должны были добираться сами, на такси. По пути я заставил их повторить мои инструкции и вручил каждому паспорт и деньги. Им почти ничего не грозило: документы были в порядке, а в розыск их вряд ли успели объявить и вряд ли объявят до утра. Утром они будут в Москве. Днем – в другой стране.
Я не стал прощаться, хотя следовало. Я числился в розыске – и самом интенсивном, поэтому документы помочь мне не могли. Поэтому мне предстояло выбрать другой путь. И шансы у меня были даже не пятьдесят на пятьдесят. Двадцать к восьмидесяти. Или даже десять к девяноста…
Вместо эпилога
В баре отеля "Жасмин" было прохладно, и Морис Минчинтон с удовольствием присел за угловой столик у окна. Бармен Ахмад, молодой, черноглазый и услужливый, почти мгновенно поставил перед ним стеклянный стаканчик с холодным ментоловым чаем – он хорошо успел изучить вкусы постоянного клиента.
Минчинтон с наслаждением пригубил ледяную ароматную жидкость и огляделся. В баре было пусто – до ланча оставалось не менее часа, и любители аперитивов еще не оккупировали столики под высокими сводами старого, колониальных времен отеля. Один Ахмад возился за стойкой, протирая бокалы, да на высоком стуле у стойки, горой нахлобучившись на него, сидел спиной к Минчинтону самый странный постоялец отеля – молчаливый русский из десятого номера. Русский смотрел телевизор, закрепленный на кронштейнах над стойкой, то и дело переключая каналы с помощью пульта дистанционного управления.
Минчинтон хотел было окликнуть его, но сдержался: русский переключал каналы слишком самозабвенно. "Дело терпит", – подумал Минчинтон и вернулся к своему чаю.
Этот русский поселился в отеле пару недель назад. Еще раньше здесь появились его спутники: эффектная черноглазая блондинка, а с ней двое молодых людей – парень и девушка. Как догадался позже Минчинтон, парень был сыном молчаливого русского – они были похожи, юная леди – женой или подружкой мальчика. Дальше выходило, что блондинка была женой или подружкой главного русского. Хотя по годам она никак не могла быть матерью юного джентльмена, юноша относился к ней с почтением. Конкретно кто из них кому кем приходится Минчинтон вникать не стал, хотя его жена, которую терзало любопытство по поводу этой странной компании, узнала потихоньку у портье, что все четверо русских носят разные фамилии. Что дало ей повод горячо покритиковать современные нравы в целом и распутство русских, в частности.
Минчинтон возражать не стал. Он слышал, что русские женщины, выходя замуж, далеко не всегда меняют девичью фамилию на фамилию мужа; а то, что сын не носит фамилию отца, его не удивило – в Великобритании такое тоже не редкость. Тем не менее, жене он ничего не сказал – себе дороже. Русские сняли недорогой спаренный номер со смежными комнатами – это было не характерно для этой публики, привыкшей сорить деньгами. Номер находился почти рядом, и поначалу это соседство не нравилось Минчинтону. Он не любил русских, особенно их женщин – шумных и невоспитанных. В своей развязности и наглости они превосходили даже немцев, а именно из-за нашествия потомков тевтонов на его любимую Мальту Минчинтон уже второй зимний сезон проводил в тихой и зеленой Табарке.
Здесь не было так жарко, как на остальном побережье Туниса, на окружающих курортный городок холмах росли сосны (эти холмы-то и защищали Табарку от иссушающего дыхания Сахары), и, главное, здесь было отличное поле для гольфа со всеми восемнадцатью лунками – редкость в нецивилизованной стране. Минчинтону нравился и отель, построенный в начале века французами в центре города. Здесь останавливались люди солидные; шумные русские, а также буйные тевтоны, прибывающие сюда в мертвый сезон по путевкам своих пенсионных фондов, предпочитали селиться в стандартных новостройках на побережье, поближе к пляжам.
Но эти русские выбрали "Жасмин". И скоро Минчинтон понял, что зря беспокоился на их счет. Русские жили тихо, словно боясь лишний раз показываться на глаза. По утрам они бродили у игольчатых скал, собирая обломки кораллов, потом, когда это занятие им приедалось, взбирались на гору к развалинам средневековой крепости; вечерами же сидели в одной из кофеен городка, где подобно многим туристам осторожно пробовали местные кушанья и даже – кальян. В отличие от своих соотечественников они совсем не пили; только блондинка несколько раз была замечена Минчинтоном в баре за стаканом виски с содовой.
Старший русский появился в "Жасмине" через несколько дней после своих. Какой-то весь взъерошенный, почерневший, со свежим розовым шрамом на правой щеке, он приехал поздно вечером и затем сутки не показывался на людях – похоже, что просто спал у себя в номере. Этот русский выпивки не избегал; в баре они и познакомились. Русский сносно знал английский, но о себе не рассказывал; предпочитал темы о погоде и шумных немцах, нагло оккупировавших все курорты мира. (О таких же наглых русских Минчинтон благоразумно распространяться не стал.) Как раз в ту пору уехал домой Жак Добинье из "Креди Лионе" – постоянный партнер Минчинтона по гольфу, и Минчинтон предложил партию русскому. Тот охотно согласился.
Играл Иван (так звали русского), очевидно, в первый раз, и поначалу Минчинтон пожалел о своем предложении – нет ничего хуже партии с неумелым новичком. Но к середине игры русский освоился, удары его стали точны (у этого мужлана оказалась отличная координация), и Минчинтону пришлось играть всерьез, дабы избежать позорного поражения от новичка. Неделю они ежедневно ездили в гольф-клуб, и русский быстро освоился. Играл он клюшками, арендуемыми в клубе, расхожего образца, поэтому всю эту неделю Минчинтон каждый вечер пил за его счет – по неизменным правилам игры проигравший ставил выпивку. На выпивку русский не скупился, но вчера посвежевший на целебном воздухе морского побережья Иван был в ударе и, несмотря на клубные клюшки, заставил вечером платить Минчинтона. И вот сейчас, наблюдая за своим молчаливым партнером, Минчинтон ждал удобного момента, чтобы предложить Ивану реванш. Но удобный момент никак не представлялся.
Минчинтон подал знак, и внимательный Ахмад мгновенно оказался у его столика.
– Виски, – заказал Минчинтон, хотя ему не очень хотелось пить. Но позвать бармена только для расспросов было неловко. И он задержал рванувшегося было к стойке Ахмада.
– Что он смотрит? – спросил недовольно.
– Новости. У них в стране что-то случилось с одним губернатором, – услужливо доложил Ахмад и хихикнул: – Сошел с ума. Прямо в парламенте, во время выступления. Да вот, смотрите!
Минчинтон бросил взгляд на экран телевизора и увидел суровое лицо человека с высокими скулами. Человек стоял за массивной трибуной из дуба и что-то говорил. И вдруг лицо его исказилось, он высунул язык и взялся руками за уши. Он корчил рожи и бессмысленно хохотал. Эта омерзительная сцена продолжалась бесконечно долго, и это странное зрелище притягивало и отталкивало одновременно. Наконец лицо безумца исчезло, возник комментатор, который стал что-то оживленно объяснять.
– Это случилось в парламенте, куда губернатора вызвали для объяснений, провинился в чем-то, – торопливо рассказывал Ахмад, довольный возможностью блеснуть эрудицией, – в зале были министры и другие важные гости. Заболевшего губернатора увезли, но Иван говорит, что он уже не поправится, поэтому в его крае сменится власть.
– Надо же! – удивился Минчинтон. – Сойти с ума прямо на трибуне… Может, он симулянт?
– Иван утверждает, что по-настоящему, – не согласился Ахмад. И добавил, воровато оглянувшись: – Эти русские все сумасшедшие.
Минчинтон движением руки отпустил его и задумчиво отхлебнул из принесенного стакана. Перед партией не стоило пить, но он чувствовал, что все реванш сегодня не состоится.
Слева, у входа, послышались шаги, и в бар вбежали трое остальных русских. Лица их были взволнованны, и Минчинтон понял, что они тоже знают новость. Иван, увидев своих спутников, спрыгнул со стула и широкими шагами двинулся к ним. Они встретились посреди зала, и Иван, широко раскинув свои могучие руки ("Медведь, – подумал Минчинтон, – настоящий русский медведь".) обнял сразу всех троих.
– Домой, ребята! – загремел он на весь отель. – Домой!
Женщины ответили радостным визгом. "Все-таки они очень шумные, – поморщился Минчинтон. – Даже эти".
Русский оглянулся по сторонам и, заметив Минчинтона, радостно крикнул ему:
– Вы гоу хоум, Морис! Вы гоу хоум! Итс вандефул!
Морис вежливо поклонился в ответ. Он не считал, что это "вандефул", но возражать не стал.
– Минуту!
Русский отодвинул своих и подлетел к стойке. Через минуту он с бутылкой виски и стаканами был за столиком Минчинтона.
– Выпьем! – предложил на своем правильном английском. – У нас большая радость, Морис, теперь мы можем вернуться на Родину. Понимаешь?
"Так они политэмигранты! – сообразил Минчинтон, вежливо поднимая свой стакан. – Поэтому и вели себя так тихо. А теперь – как все. Нет, все-таки русские, они и есть русские".
А вслух спросил:
– Вы уезжаете сегодня? В Москву?
В глубине души его еще теплилась надежда на реванш.
– Сначала на Мальту, – пояснил Иван, щедро разливая виски по стаканам своих спутников, которые, шумно придвинув стулья, уже сидели за столом. – У Оксаны там дочь и мама, мы их давно не видели.
Он обнял блондинку, и та с нежностью прильнула щекой к его могучему плечу. Морис отвел взгляд – ему стало неловко от такого откровенного проявления чувств.
– Счастливо оставаться!
Русский поднял свой стакан и мгновенно опрокинул его содержимое в рот. Затем накрыл своей могучей ладонью руку Минчинтона и крепко пожал ее.
– Спасибо, Морис! Вы были хорошим учителем и партнером. Мы славно провели время. Я буду вспоминать вас. Все, идем собираться.
Он с шумом встал, следом все его спутники.
Минчинтон еще с минуту сидел, приходя в себя после этого вихря, затем придвинул поближе оставленную русским бутылку. Там еще оставалось с полпинты отличного скотча.
"А за выпивку все же заплатил он"! – подумал Минчинтон, и на душе его стало веселее. Конечно, было лучше, если реванш все-таки состоялся бы, но оставленная выпивка тоже – утешение.
Спустя полчаса, слегка пошатываясь, Минчинтон вышел из бара. Ему было грустно. Заканчивался зимний сезон, и пора была возвращаться в Грейт Британ, к тоскливым вечерам с их постоянными перепалками с женой по поводу проблем выросших детей и наглости соседей. Надо было возвращаться к надоевшим за десятилетия партнерам по гольф-клубу, которые будут обыгрывать его и потом подтрунивать в баре над его неудачными ударами и промахами. От одной мысли об этом на душе становилось тоскливо.
Поэтому Минчинтон совершенно не обратил внимания на ожидавшего у стойки администратора высокого, стройного мужчину в добротном, явно сшитом на заказ у дорого портного, костюме. У незнакомца было красивое лицо с правильными, не запоминающимися чертами лица, и волнистые, чуть тронутые сединой темные волосы.
Незнакомец же, в свою очередь, заметил Минчинтона, и его тонкие бледные губы тронула еле заметная усмешка…